Сайт Архив WWW-Dosk
Удел МогултаяДобро пожаловать, Гость. Пожалуйста, выберите:
Вход || Регистрация.
07/10/20 в 08:35:06

Главная » Новое » Помощь » Поиск » Участники » Вход
Удел Могултая « Возвращение Телегона »


   Удел Могултая
   Бель-летр
   CRITIQUE ВОЗРОЖДЕННАЯ
   Возвращение Телегона
« Предыдущая тема | Следующая тема »
Страниц: 1 2 3  4 Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать
   Автор  Тема: Возвращение Телегона  (Прочитано 10691 раз)
Guest is IGNORING messages from: .
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Возвращение Телегона
« В: 05/17/05 в 00:01:05 »
Цитировать » Править

ВОЗВРАЩЕНИЕ ТЕЛЕГОНА  
 
Вот я и вернулся, мама. Я-таки доплыл до Итаки,  
странного и заветного острова сказочной были  
моего детства, давней полуреальной мечты  
из непонятной и грубой песни случайного странника,  
до острова моего отца. Нашел ли его я? не знаю.  
 
В сущности, я ведь не столько хотел отыскать Одиссея,  
сколько его диковинный мир - без чудес, с одними богами,  
где хлеб растят на полях и мелют на мельницах прежде  
чем подают на стол, где глаза у зверей другие,  
чем у наших зверей, где люди ходят в доспехах и совершают подвиги,  
а женщины любят их только за это и за странные резкие песни,  
совсем не твои и не птичьи - песни силы и крови, соленого пота и мужества.  
Помню, когда ты однажды застала меня в свинарнике -  
мне было двенадцать лет, и я впервые услышал от какого-то блудного ветра  
отголоски греческих песен, - ты очень рассердилась,  
увидев, что я стою на коленях перед свиньею,  
вглядываюсь в ее кроваво-карие глазки и спрашиваю об отце.  
Ты даже покраснела от гнева - я в первый раз увидел,  
как наливаются розовым твои мраморные щеки  
и глаза расширяются широко и тоскливо-тоскливо, -  
и сказала: “Ступай-ка в дом. Они ничего не помнят,  
кроме своих помоев. Ничего, зато они счастливы”.  
Я ушел, но тебе не поверил. Сидя на скалах, смотрел  
в сине-зеленую даль и искал полосатый парус -  
ведь должен отец приплыть и показаться мне?  
Чайки кричали, и я не знал, что звучит в их крике -  
голод, свобода или воспоминанье о прошлом,  
когда они были людьми, храбрыми моряками, похожими на титанов.  
Но парус все не показывался, и до своего отъезда  
я представлял корабль чем-то очень обычным, живым и крылатым.  
Помнишь, как я удивился, когда в то яркое утро  
после долгой бессонной ночи и пустых уговоров  
ты со вздохом меня привела на берег и сказала,  
указав на лануну: “Вот твой корабль. Я вырастила его  
из ветхой доски Арго, вырванной Синими Скалами, “ -  
он был совсем деревянный, хотя и умел говорить  
и слушался меня, как собака, и все-таки был  
не совсем настоящий... я даже не удивился, когда он потом исчез.  
Впрочем, другой корабль - такой, как был у отца, а потом у меня -  
не мог бы, конечно, проплыть со мною сквозь серый утес  
к феакам.  
 
Царь меня принял ласково и печально,  
от него я узнал, что это из-за отца  
разгневанный морской бог отгородил их мир от остального света  
серым утесом. “Впрочем, - сказал царь, - я не жалею,  
так нам даже спокойнее. Тогда я уже боялся, что мы станем совсем людьми  
и начнем убивать друг друга, совершать ненужные подвиги  
и ценить тяжелое золото. Все обернулось к лучшему. Передай привет матери.”  
Его дочь на меня смотрела зеленым прозрачным взором,  
словно пыталась что-то вспомнить, потом махнула  
рукою и убежала по берегу, и следы ее зализала волна.  
Я хотел расспросить об отце, но она отказалась слушать.  
 
Я приплыл на остров киклопов, когда уже пришла осень,  
и все жители были заняты на виноградниках  
и в винодельнях. Они возвращались к пещерам веселые, потные,  
из середины лба глаза весело сверкали,  
они угостили меня вином и накормили сыром,  
рассказали легенду о Великх Киклопах, ковавших небесные молнии  
и казненных безумным богом ни за что ни про что.  
Я спросил их об Одиссее. “Мы не знаем такого, - отвечали они, -  
из-за моря к нам приплывал только великий бог -  
там его зовут Дионисом, а у нас его имя - Никто,  
он даровал нам вино и осенил благодатью нашего слепого пророка...” -  
но к нему меня не пустили, он был уже очень стар,  
и я успел уехать прежде, чем остальные принесли меня в жертву,  
как они все поступают с сыновьями своих богов.  
 
Я приплыл к Калипсо - она-то отца еще помнила,  
сказала, что я не очень похож на него, однако тоже красивый мальчик,  
и пригласила остаться и погостить у нее;  
я отказался. “Ну да, конечно, - вздохнула она, -  
вы всегда уплываете, идиллия - это так скучно,  
уж я-то знаю...” Внезапно лицо ее исказилось,  
и она закричала: “Плыви, убирайся отсюда, щенок,  
знать тебя не хочу! Возвращайся обратно, на свой счастливый остров,  
ты не сын Одиссея - он был бесплоден, слышишь, он ничего не мог!  
Иначе бы не у Кирки, а у меня был бы сын, семеро сыновей!”  
Уплывая, я оглянулся: она неподвижно стояла на берегу, как дерево,  
и плакала.  
 
Я приплыл на развалины Трои - местные пастухи  
едва не убили меня, услышав мои расспросы, и сообщили мне,  
что Одиссей - это страшный, чудовищный медный колдун,  
ездивший в животе у деревянной лошади,  
и я ужасно расстроился - так это было знакомо,  
так обычно-волшебно... Думаю, они лгали.  
 
Я побывал в Египте. Местный оборотень Протей  
принял меня радушно, заколол на обед упитанного тюленя  
и рассказал о том, как он сражался с отцом  
в виде змея, и льва, и огня, и текучей воды,  
и как отец его пересилил и перехитрил.  
“Мне не обидно, - сказал он, смеясь. - Он был умный и крепкий,  
но ни во что не умел превращаться. Мы потом помирились,  
ия устроил веселый пир и кормил их с Еленой, оба они обжоры”.  
По его бороде струились капли нильской воды  
и расплывались лужицами на тюленьем жире,  
время от времени радужно переменяя цвет.  
Когда я уже уходил в море, Протей неожиданно вынырнул рядом с бортом  
и крикнул: “А все-таки, парень, ты чего-то напутал,  
его звали по-другому”.  
 
Я побывал в Колхиде, и кузина Медея  
выслушала меня с неподвижным лицом, темная и сухая,  
словно обугленный ствол; потом резко рассмеялась  
и сказала: “Ты гонишься за призраком, Телегон.  
Одиссей - это миф или в лучшем случае неудачник,  
не постыдившийся приписать себе чужие подвиги;  
впрочем, все греки - мерзавцы”. Я не поверил ей,  
в тот раз, а потом поверил, а теперь уже снова не верю.  
 
Тот мир - совсем не такой, как я думал; я не нашел  
медных героев, и медного неба, и виноцветного моря,  
хотя и море и небо там правда совсем другие,  
не синие, как у нас, а густые и серо-зеленые.  
Из бравших Трою почти никого не осталось в живых, из троянцев один еще жив -  
я прослышал о мореходе, который плыл из Пергама  
и где-то в Африке бросил царицу, тоскующую о нем,  
и решил, что это отец; к сожалению, оказалось,  
что это другой человек, но царица уже умерла, и я все равно  
едва ли его отыскал бы.  
 
В Италии я попал к старику Диомеду - он еще помнил отца  
и очень его не любил, говорил о нем только дурное  
и прежде всего отрицал, что мой отец был героем, а не дипломатом.  
Огромный, прямой, как сосна, корявый и лысый,  
он путал Трою и Фивы, которые тоже когда-то  
разорил (и на месте Фив до сих пор ровное место,  
я видел), путал все подвиги, и все-таки первым из всех,  
кого я встретил в том мире, говорил, как герои из песен  
и, кажется, правда был им. На прощанье он обнял меня,  
подарил старинный клинок и глухо сказал: “Паренек,  
если найдешь отца, хотя он, наверное, тоже не слишком любит меня,  
передай привет... и скажи: когда я вспоминаю Трою,  
то не битвы, и не пожар, и не осадную скуку,  
а как мы с ним стояли вдвоем, со статуей на руках,  
а перед нами стояла Елена... Я мог тогда стать предателем,  
если бы твой отец не увел меня. И хотя я почти ненавидел его,  
даже хотел убить, но пусть он знает: за это я ему благодарен.  
Иногда бывает полезно, когда человек настолько не умеет любить, как он”.  
Юольшой и бурый, как башня, он смотрел на меня сверху вниз,  
словно что-то желая добавить и не находя нужных слов -  
у него вообще со словами было неважно -  
потом вдруг махнул рукою, повернулся и ушел в дом.  
 
Я побывал в Афинах и Микенах, в Коринфе и в Спарте.  
Царь Орест был занят какими-то государственными делами,  
и ему было недосуг - он правит почти всей Элладой, и очень жестко правит,  
словно бы вымещая на ней какое-то горе,  
а пахари на полях Аргоса и рыбаки на Коринфском заливе  
вспоминают о добрых временах Эгисфа, Пелопа и прочих древних царей.  
Об Одиссее они уже ничего не знают - говорят, был приказ  
царя позабыть о нем, и даже остров Итаку успели переименовать,  
потому что царь не хотел иметь у своих границ или в своих границах  
остров, где ждут второго пришествия мудреца.  
Может быть, это и ложь, но Итаку найти очень сложно.  
Впрочем, всем не до Итаки - ожидают варваров с севера,  
зарывают деньги, точат клинки или бегут подальше -  
в Египте и Финикии резко выросла численность населения за счет приезжих.  
 
В Спарте я разыскал Елену - это старуха, дряхлая, в парике и румянах,  
очень усталая и уже почти все позабывшая:  
“Одиссей... - говорила она, шамкая сухими губами, -  
кто такой Одиссей? Жених? ну, их было так много...  
Брал Трою? Я отдавала ему статую? может быть...  
хотя нет, я тогда жила в Египте, так всюду написано”.  
Так правда всюду написано. В Спарте запрещено упоминать о том,  
что Троянский поход не был цивилизаторским продвижением в страну варваров,  
и поэтому большинство считает, что это была просто царская свара  
из-за черноморских проливов и завышенных цен на зерно.  
Там вообще говорят о ценах гораздо больше, чем о героях и подвигах,  
даже больше, чем о богах. И никто не помнит отца,  
это - вчерашний деньб, а, как говорят их ораторы,  
нужно жить сегодняшним днем и готовиться к завтрашнему -  
или стать рабами дорян (это кочевники с севера,  
их вождь утверждает, что приходится внуком Гераклу,  
а кроме Геракла героев не было никогда. С ним было очень скучно).  
 
Однажды, переправляясь на какой-то очередной остров,  
глядя, как смуглые спины гребцов разгибаются и сгибаются  
под рабочую песню и резкий посвист бича,  
слизывая соленые брызги с обветревших губ и щуря глаза от солнца -  
там оно ярче и жестче, - я упомянул об отце,  
и черный моряк, со свалявшейся жесткой седой бородою  
и помешанными глазами поглядел на меня из-под густых бровей  
и сказал: “Я помню его. Он казнил моего сына,  
подло оклеветав”. - “Зачем?” - спросил я. “Из зависти, -  
хмуро и как-то почти равнодушно ответил старик. -  
Они оба были умны, но мой сын был умен по-новому  
и когда-то заставил Одиссея стать полугероем, а тому очень не хотелось.  
Он оговорил сына, подделал документы, и Паламеда казнили.  
И все-таки своего Одиссей не добился:  
этот мир стал таким, каким ожидал мой сын. Ты напрасно ищещь героев,  
их уже не осталось. Никто в этом не виноват,  
просто кончилось время легенд и началась история -  
я-то уж это вижу, я знал еще Сизифа и встречался с Хироном.  
А теперь не осталось Хиронов, Гераклов, Фесеев, даже Ахиллов нету,  
нет даже Одиссеев. И иногда я рад, что мой сын не дожил до этого -  
так неприятно видеть свои пророчества сбывшимися...”  
Он спокойно смотрел на солнце, этот нелепый старик из нелепого мира,  
и его руки были руками древнего воина и великого морехода.  
“А ты разве не герой?” - несмело спросил я его. Он даже не усмехнулся,  
только пожал плечеми: “Нету больше героев.  
А я никогда им и не был - я так... потому и выжил,  
потому и дожил до этой мерзости, пережив свое время”.  
На обратном пути я хотел увидеться с ним, но он куда-то пропал,  
утонул, или умер, или сделался морским полубогом, не все ли равно?  
 
Вот ему я поверил. И мне еще больше захотелось пусть не найти,  
так создать мир героев и песен. Таких еще было достаточно,  
голодающих по былому, неприжившихся в новом мире,  
ищущих своей Трои и своих Минотавров, да, их было достаточно  
на команду одного судна. И мы подняли черный парус - ты не поверишь, мать,  
но мы, опоздавшие сделаться героями, стали пиратами.  
Это было сначала похоже - потопленные корабли казались нам судами  
древнего Миноса; полыхающие деревни на выжженных берегах  
отбрасывали на наши загоревшие лица точно такие отблески,  
как когда-то троянский пожар на лицо моего отца,  
и выли рыбачки-Гекубы, и сельские кузнецы были сильны, как Гектор, -  
до тех пор, пока нам удавалось в этом себя убедить.  
 
Да, это была игра, кровавая и жестокая, как все игры того мира,  
мы играли в великих витязей, как переростки-дети,  
и мы не спрашивали, почем в такой-то округе хлеб  
и насколько почетен брак с дочкой соседа-помещика -  
мы брали хлеб, брали женщин и платили своею кровью, и она была настоящей.  
Я потом попрошу тебя посмотреть мою ногу - ее задело копье,  
разрезало мышцу, и колено плохо сгибается, а там ведь никто не умеет  
лечить наложением рук, я и сам разучился,  
позабыл, как все это делается - потому что мои герои тоже этого не умели.  
Много мне здесь придется вспомнить - ведь там я себе запрещал творить чудеса,  
и отвык. Ты будешь смеяться, но даже огонь теперь  
я едева ли сумею развести, как бывало, взглядом,  
потому что в том сказочном мире это совсем не принято,  
а я так старался быть сыном своего отца... быть своим  
если не для древних воителей, которых я не застал,  
то для их полудиких потомков. Как ни странно, меня немного  
любили и очень боялись - может быть, потому, что я лучше всех умел  
верить в нашу игру... Да, глупо, конечно, я все понимаю,  
но все равно не жалею.  
 
Мы высадились на берег скалистого островка, нищего и убогого.  
Тощие козы косились на нас фиолетовыми глазами,  
насмешливыми и влажными. Вокруг усадьбы не было даже тына,  
и мой приятель с усмешкой вздохнул, потерев щетину на подбородке:  
“Да, это вам не Троя”, - и, охнув, завалился на правый бок,  
а в левом дрожала стрела. Два десятка крестьян с дрекольем  
и несколько стариков в тусклых помятых касках двигались от усадьбы,  
двое с луками. Я поднял копье - то, тобою дареное,  
с ядовитым шипом, - и метнул его в самого меткого.  
Он упал, остальные бросились наутек, мои ребята за ними.  
Стрелок лежал на песке, тощий, коротконогий,  
рыжеватая синева топорщилась вокуг лысины. Ногой я перевернул его -  
он был слеп, и мне стало жутко. Сухая рука ощупала рану,  
копье: “Скат, - шепнул он, - шип ядовитого ската,  
боги очень удачно выбрали из тех двух  
предсказаний: все-таки смерть от моря, а не от сына”.  
Он тяжело дышал - до смерти оставались минуты,  
скорчились ноги, на поджарых ляжках белели старые шрамы,  
а беззубый рот ухмылялся. По годам он мог быть под Троей,  
и я спросил: “Старик, не знавал ли ты Одиссея?  
Может, хоть слышал о нем?” Тот поднял седую бровь  
и прохрипел: “Зачем тебе?” - Сам не пойму, почему,  
я сказал ему правду. Он молчал - я решил, что он умер,  
но внезапно он сел и выдохнул, сплюнув кровью:  
“Тебя обманули, парень, возвращайся домой.  
Был такой Одиссей, порядочный сукин сын,  
но он умер. Плыви домой и дай людям о нем забыть,  
потому что он сам так хотел перед смертью.” - “А как он умер?” -  
спросил я; старик уже осел на песок, дрожа,  
губы его шевельнулись: “Умер, как надо - от моря”, -  
дернулся и затих. И я поверил ему, собрал ребят и отчалил.  
“Нищий остров эта Итака, - проворчал мой рулевой, -  
не стоило и высаживаться”.  
 
Вот я и вернулся, мама. Спутники разбрелись  
по портам пропивать добычу - им надоела игра,  
кое-кто утонул, кое-кого повесили, мой кормчий торгует маслом.  
Капитанскую долю добычи я отдал слепому певцу,  
чтобы он все же придумал что-нибудь про отца - он обещал постараться.  
Теперь я останусь здесь, с тобою. Наверное, навсегда,  
потому что на нашем острове “навсегда” еще может быть,  
а я не хочу больше видеть, как кончается время.  
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Ципор
Гость

email

Re: Возвращение Телегона
« Ответить #1 В: 05/17/05 в 00:29:53 »
Цитировать » Править » Удалить

Немного напоминает трилогию Олди "Черный Баламут" . Точнее, ее окончание - исчезновение мифического мира.  
 
Версия интересная, хотя и злая.  
 
 
А что за старик, чьего сына Одисеей [по мнению старика] казнил? Этого я не помню.  
« Изменён в : 05/17/05 в 00:30:51 пользователем: zipor » Зарегистрирован
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #2 В: 05/17/05 в 00:39:04 »
Цитировать » Править

Старик - Навплий, отец Паламеда, побитого каменьями под Троей по подстроенному Одиссеем обвинению.
У меня здоровый цикл по мифам, и весь, в общем-то, недобрый. Но остальные вещи, увы, еще длиннее...
А произошли они не столько от Олди, сколько от любимых мною монологов Янниса Рицоса, которого, увы, перестали у нас издавать...
« Изменён в : 05/17/05 в 00:40:25 пользователем: Kell » Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Emigrant
Administrator
*****


Из Новой Хазарии пишут:

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 2914
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #3 В: 05/17/05 в 06:59:53 »
Цитировать » Править

on 05/17/05 в 00:39:04, Kell wrote:

У меня здоровый цикл по мифам, и весь, в общем-то, недобрый. Но остальные вещи, увы, еще длиннее...

 
А еще не выложите? По-моему, замечательно!  
 
« Изменён в : 05/17/05 в 07:00:57 пользователем: Emigrant » Зарегистрирован

Human beings were created by water to transport it uphill. (c) /usr/bin/fortune
R2R
Administrator
*****


STMS

45196474 45196474    
Просмотреть Профиль » email

Сообщений: 5667
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #4 В: 05/17/05 в 07:04:58 »
Цитировать » Править

Классно.  
Нестандартный такой подход - когда  "волшебное" - это "обычное", а герой пытается найти "мир героев и песен", который, похоже, сказочный для обоих миров.
И написано хорошо. Smiley
 
Kell, действительно, давайте ещё, а?
« Изменён в : 05/17/05 в 07:37:26 пользователем: R2R » Зарегистрирован

"Кто играет с динамитом, тот придёт домой убитым"
Antrekot
Bori-tarkhan
Живет здесь
*****


CНС с большой дороги

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 16204
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #5 В: 05/17/05 в 07:46:23 »
Цитировать » Править

Да действительно очень интересно.  И какое-то попадание в общую атмосферу.
 
Присоединяюсь.  Келл, пожалуйста, еще.
А такого рода стихи и должны быть длинными - персонажи время воспринимали иначе.
 
С уважением,
Антрекот
Зарегистрирован

Простите, я плохо вижу днём. Позвольте, моя лошадь посмотрит на это. (c) Назгул от R2R
nava
Beholder
Живет здесь
*****


Несть глупости горшия, яко глупость.

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 1508
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #6 В: 05/17/05 в 10:45:02 »
Цитировать » Править

Хочется прочесть весь цикл. А что недобрый - так мифы и не должны быть добрыми.
Зарегистрирован
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #7 В: 05/17/05 в 11:37:30 »
Цитировать » Править

Спасибо на добром слове. Вот еще парочка из "Когда кончается время".
 
ГЕРМИОНА  
 
 
Ты думаешь, Андромаха, что я пришла извиняться?  
Вот уж нет! По совести, ты должна мне быть благодарна,  
но, конечно, ты этого не желаешь признать, ты слишком упряма, ты слишком  
не хочешь быть благодарной, утопая в своем двенадцатилетнем горе,  
тешась воспоминаниями - в этом ты со своим хозяином были очень похожи -  
о несуществующем городе, об испепеленном муже, о разможженном сыне...  
Я не верю этому горю. С таким не живут двенадцать лет,  
не рожают детей убийцам детей и не прячутся за алтари.  
Ты из тех, кто умеет выжить, что бы ни произошло, и ты выживешь, Андромаха,  
я тебе обещаю, чтобы еще тридцать лет с кислой физиономией выдумывать свой музей  
золотого детства и юности и горькой дальнейшей судьбы...  
 
У меня золотого детства не было. Дочь Елены - это только громко звучит,  
не хуже чем “сын Ахилла”, но стоит ничуть не больше.  
Матери я не видела до тринадцати лет -  
она сразу, как я родилась, отдала меня деду с бабкой; отец иногда навещал,  
но я его не запомнила - слишком рано уплыл он под Трою. В Спарте был шум и крики,  
бабушка не выходила из комнаты - тихо сидела и плакала, белая, мягкая,  
как тесто, между портретами близнецов. Дед качал головою  
и говорил: “Когда мальчики шли на Афины, все было по-другому”,  
а я сидела и слушала, как играют на улицах трубы и хором кричат солдаты -  
слов я не разбирала, но, кажется, что-то о матери.  
Мне очень хотелось выйти и посмотреть на них, но дедушка не пустил -  
меня бы там затоптали, такая была суета. Потом солдаты ушли.  
все глуше стучали их сапоги - по площади, по окраинам, а потом  
замолкли, и перестали дрожать подвески на лампах; дед отошел от окна,  
вздохнул и сказал: “О господи, я ж теперь опять царь - только этого не хватало” . -  
и рассмеялся, тряся тощей сморщенной шеей. А солдаты ушли, и почти никто  
не вернулся.  
 
Из-за морей доходили слухи. Великий Вождь, мой дядя, зарезал дочку,  
чтобы только война получилась. О, она получилась, очень большая война.  
очень большая и длинная: десять лет. Десять лет  
мне было страшно выйти из дворца, потому что вокруг собирались черные женщины  
и шипели, тыкая пальцами: “Вот она, дочь этой суки!”  
Одна подскочила ко мне - тощая, словно ведьма, - и крикнула: “Где мой муж?  
Верни мне моего мужа!” Кто-то пытался ее успокоить, помянул моего отца.  
но она отмахнулась: “Генералов не убивают! Он-то вернется живым.  
он-то придет победителем!” - тогда еще даже эти женщины верили, что мы победим под  
Троей.  
Я убежала к деду и закричала: “Ты царь! Разгони их, казни их, они меня обижают!” -  
а дедушка только развел трясущимися руками, и выцветшие глаза беспомощно  
заморгали:  
“Когда мальчики шли на Афины, все было совсем по-другому... а теперь я не знаю.  
Что я могу с ними сделать? Твой отец попросил подкреплений, и у меня почти не сталось  
полиции.  
да и стыдно, пойми, Гермиона, им ведь страшно - как нам...”  
Он заплакал, а бабушка в этот день даже не заплакала -  
она за меня заступилась, она вышла на улицу и хотела что-то сказать,  
но ее заглушили - я не понимала слов, которые там кричали, я была еще маленькой,  
но бабушка возвратилась странно четкой походкой и с сухими глазами  
и на плече ее мантии было пятно от гнилой селедки. Она прошла мимо деда к себе,  
ничего не сказав, даже не обернувшись на портреты моих дядьев,  
как каждый раз в этой комнате. Наутро ее нашли в горнице, под крюком от люстры -  
веревка оборвалась, потому что бабушка Леда была тяжелой и толстой,  
и она умерла, разбив себе голову о сундук.  
 
Так вот я и жила - завидуешь, Андромаха? Дочь Атрида и дочь Елены,  
блистательная принцесса, запертая во дворце с хнычущим стариком  
и парными истуканами на каждом шагу, за каждым углом, на каждой площадке,  
иногда даже конными... божественные дядья, погибшие в драке с ворами  
за годы до моего рождения. Во дворце их было больше всего.  
Пару раз приезжали гости: серьезный маленький мальчик. мой двоюродный брат Орест.  
и его нарядная мать, и сестра - каменная, белая, но чем-то очень похожая  
на тех черных женщин на улице, только гораздо спокойней... я ее очень боялась,  
но она со мной не разговаривала. Тетка сидела с дедом, пила кофе и ела последнее  
варенье в нашем дворце, а мы с Орестом бродили по пустым коридорам,  
он рассматривал статуи, и один раз я застала его заглядывающим под латный подол  
Полидевку,  
стоявшему возле ванной в полном вооружении. Он сначала смутился,  
а потом прыснул и тихо шепнул мне на ухо: “У них там ничего нет!”  
Я проверила - это правда, у них там ничего не было. “Но это же просто идолы, -  
объяснила я рассудительно, - произведенья искусства. Они же не настоящие”, -  
и вдруг мне стало легко-легко... и с тех пор я перестала бояться их белых глаз,  
буравящих с высоты на каждом шагу в нашем доме. Я была благодарна Оресту.  
мы играли с ним во дворе в Геракла, и мой щенок был очень хорошим Кербером...  
а потом явилась его сестра, и мы замерли на одном месте, даже щенок. Она  
сказала: “Пойдем, Орест, и вы, Гермиона, - ваш дед и тетя хотят вас видеть”, -  
и глаза у нее были, как у тех статуй. В этот вечер меня обручили с Орестом,  
потому что под Троей уже убивали и генералов, и пора было принять меры  
и обеспечить будущее.  
 
А потом война кончилась, все радовались, и я ждала, что вернется отец,  
а он все не возвращался - даже письма не приходили, как раньше. Отец Ореста,  
мой знаменитый дядя, приехал одним из первых, и с дороги прислал записку,  
что навестит нас, но тоже не появился. Потом я узнала, почему. И Орест исчез,  
только его сестра тайком пробралась один раз, говорила о чем-то с дедом,  
а после вышла - такая же вертикальная, как всегда, - и мне стало жаль ее,  
потому что я знала: говорить о чем-нибудь с дедом давно уже бесполезно.  
Она повернулась ко мне и угадала жалость, но бровью не шевельнула,  
только произнесла: “Привет тебе от Ореста”, - и по этому “ты”  
я поняла, как ей скверно. А потом, наконец, отец вернулся с войны.  
Была глубокая осень, по пруду плавали желтые, бурые, мокрые листья  
и противно крякали утки (лебедей на пруду я никогда не видела.  
даже коврики с лебедями последним указом дедушки приравнивались к порнографии),  
а потом в сером и холодном, очень прозрачном воздухе затрубила труба -  
не трубы, как перед войною, а только одна. Они шли к городу, а навстречу  
бежали черные женщины - у одной был вертел в руках. Но отец проехал другой дорогою  
и без музыки.  
Он вошел к нам во двор - маленький и усталый, полурыжий-полуседой,  
в слишком блестящих латах, а рядом с ним шла женщина, на голову выше его,  
как золотая колонна, с твердым сонным лицом. Дед шагнул им навстречу,  
сперва к женщине, но потом резко остановился, повернулся к отцу  
и стал совать ему в руки скипетр, твердя: “Наконец-то! С возвращением...  
с возвращением...”  
Отец смотрел на него испуганно, и когда наконец дедушка всучил ему этот скипетр,  
стал нервно вертеть его в руках, словно слишком короткую трость,  
а потом произнес: “Здравствуй, Гермиона. Елена, это твоя дочь”.  
- “А”. - промолвила золотая женщина и умолкла. И тогда мне стало жалко,  
я подошла к ней, взглянула вверх и промолвила: “Здравствуй, я думала, ты красивее.  
С возвращением”.  
И ее мраморная щека дернулась, а отец неожиданно усмехнулся и погладил меня  
по волосам рукой с обкусанными ногтями: “Ты уже совем взрослая. Скоро ты выйдешь  
замуж”.  
-“За Ореста?” - спросила я - почти без вопроса спросила, но он покачал головой:  
“Нет, за сына Ахилла. Так мы договорились. Я очень ему обязан” , -  
и я почувствовала, что рука у отца дрожит, и поняла, что от страха,  
так что я ничего не сказала. Начиналась мирная жизнь и ожидание свадьбы,  
очень долгое ожидание. Орест был где-то на севере и изредка присылал письма,  
преимущественно о спорте и о своем замечательном друге, ужасно скучные.  
Отец приводил в порядок все, что успело в Спарте развалиться при деде -  
очень истово, словно больше ни о чем не хотел задуматься -  
а я помогала ему сочинять сказку про Дальний Египет:  
то есть он мне рассказывал о своих приключениях, как, мол, он нашел мать  
не в Трое, где ее не было якобы все десять лет, а у царя-людоеда.  
а я подсказывала, в кого мог превращаться волшебник. которого он победил,  
и потом с удовольствием читала об этом в газетах. Мать сидела или лежала  
в спальне и даже к обеду обычно не выходила; меня она не узнавала,  
как и всех остальных. Как-то я застала отца, выходящим из ее комнаты, -  
он был сморщен, ворчал слова, наполовину бранные, наполовину ученые,  
я запомнила толлько одно непонятное слово: кажется, “некрофилия”.  
Когда кто-то из секретарей Менелая объяснил мне, что оно значит, я не удивилась, даже,  
пожалуй, мне стало проще - как тогда, со статуями: все стало понарошку.  
 
Через несколько лет Неоптолем удосужился все-таки нас посетить.  
Из окна я смотрела, как он подъезжает верхом - и почему-то сразу  
удивилась, какой он маленький: ему было лет девятнадцать, но выглядел он подростком,  
четырнадцатилетним мальчишкой, любящим мучить кошек.  
Выйдя навстречу, я увидела, что у него ярко-рыжие волосы, совершенно прозрачные  
голубые глаза поджигателя и неправильный прикус. Он взглянул на меня, ощерясь,  
и торжественно произнес: “Сын Ахилла приветствует дочь Елены”. Смешнее всего,  
что “дочь Елены” он произнес почти так же почтительно, как “сын Ахилла”.  
Еще бы, он не жил в Спарте этих военных лет. Свадьба была очень пышная,  
хотя гостей почти не было - дружина Неоптолема, мой отец, неподвижная мать,  
дед, бормочущий: “Ох, разнесут эти женихи нашу Спарту!” и толстый мальчик с Итаки.  
Главной новостью был переворот в Микенах - мою тетку убил Орест -  
по воле Аполлона или в состояньи аффекта. тут утверждали разное. На свадьбу он  
не приехал,  
сказавшись больным. Отец грозил подать в суд на него, но, похоже, был даже рад:  
он побаивался тетки. Мать молчала, а дед не понял, а мой жених говорил.  
как велик был Ахилл. На пиру он напился пьян и после сразу заснул,  
но отыгрался по дороге на север. Не знаю, как я доехала - в отличие от тебя,  
я не склонна к мазохизму.  
 
Мне сразу здесь не понравилось - какое-то плоское царство,  
как кадонь, табуны лошадей и люди на них похожи - те же глаза и зубы.  
Неоптолемов дед похож был на моего деда, только покрепче, как выяснилось.  
А в остальном - ничего схожего с нашей Спартой, но даже это не радовало.  
Ты знаешь, куда он повел меня первым делом, когда мы приехали?  
В свой идиотский музей. На стенах синим и рыжим нарисованы битвы -  
отчаянно неумело, чтоб не в троянском стиле; у входа торчат ветераны,  
лузгая семечки из перевернутых шлемов (я думала, Неоптолем рассердится,  
но оказалось,  
что это привычка Ахилла, и она весьма поощряется);  
белоглазые статуи, совсем как у деда в доме,  
только тут они назвались “Ахилл и Патрокл”, а не “Кастор и Полидевк”;  
 
доспехи для великана (когда Неоптолем сказал, что их отдали ему,  
я чуть не рассмеялась);  
грязный ствол под названием “Чудодейственный Пелионский Ясень - Копье Ахилла” -  
так и было подписано на табличке, все с больших букв;  
в сундучке - золотая стрела, которой его убили, невероятно тяжелая...  
Неоптолем почти бегал по этому складу, глаза его тускло горели,  
как у собаки в августе, и я вспомнила то непонятное слово отца.  
“А это, - сказал он, торжественно простирая грязную руку, - его великий трофей -  
вдова троянского Гектора”. Ты тогда мыла пол, и твой мальчишка сосал палец, сидя  
под статуей.  
“А что за мальчик?” - спросила я, и он небрежно ответил: “Ну. в общем, это мой сын”.  
 
Так мы и познакомились - помнишь? Там я в первый раз услышала,  
как ты оплакиваешь свою сгоревшую Трою, Гектора, Астианакта,  
и это прекрасно вписывалось в обстановку музея - могла ли я после этого  
верить тебе и жалеть, Андромаха? Глупо жалеть экспонаты.  
Но это дало мне повод, когда ночью Неоптолем явился ко мне, сказать:  
“Я нездорова сегодня”; он был очень брезглив и сразу пошел к тебе,  
к моему облегчению. Говорят, до двенадцати лет он рос с матерью и тетками,  
его даже водили в юбке, так что неудивительно, что он к тебе привязался,  
и я не ревновала - я знаю, что ты не поверишь, но я правда не ревновала!  
Ты же ровесница моей матери Елены, разве не так, Андромаха?  
Вы даже чем-то похожи, только она молчит, а ты ноешь, и ноешь, и ноешь,  
вы обе добыча - а я царевна, какая ни есть. И скоро стану царицей.  
Неоптолем не в счет, но если бы меня все же угораздило забеременеть  
и родить ему сына, и его бы убил Орест - я не пошла бы с Орестом,  
я бы скорее осталась в этом гниющем царстве - или убила Ореста...  
Не обижайся. Я понимаю, что тебе это было попросту не по силам  
и что тебе не легче от этого. Просто я хочу, чтобы ты поняла:  
я не могла ревновать к тебе... тем более Неоптолема.  
 
Орест заехал однажды - совершенно случайно, как он все любил делать,  
когда я уже прожила здесь почти что два года. Он только что вернулся  
откуда-то с Севера, страшно худой, но спокойный - лишь иногда на пиру  
я замечала, как он внезапно хватает за руку своего провожатого,  
и его пальцы отпечатываются на смуглой коже руки.  
Разумеется, Неоптолем не мог нарушить традицию - раз уж его отец  
ссорился с Агамемноном, как он мог не задеть Ореста? Улыбнувшись своей  
любимой улыбкой памятника, он сказал: “Матереубийца!” - и Орест передернулся,  
а его друг хотел что-то ответить, но я перебила - я не могла уступить  
этому парню, Пиладу, единственного шанса: “Он - матереубийца,  
но он отомстил за отца”. Больше я ничего не сказала, но не ошиблась в Оресте:  
он понял и посмотрел на меня с благодарностью и обещанием.  
Неоптолем опять ощерил свои нелепо сросшиеся черепашьи зубы: “Парис убит1  
Не мною, но я потом добрался до его тела... и Филоктет сбежал,  
сбежал, как вор, потому что эта хромая скотина похитила мою месть!  
Но я найду его!” - “Кто говорит о Парисе? - пожал плечами Орест  
совершенно спокойно - восхитительно равнодушно. - Стрела была не его”.  
С открытым ртом и довольно-таки дурацким видом Неоптолем смотрел  
на Ореста, а тот жевал кусок рыьы, не обращая внимания на него.  
“Но ведь эта стрела... - наконец выдохнул он. - Но ведь ты же  
сам служил Аполлону, когда убивал свою мать!” - в его голосе была ярость,  
и я поняла, что теперь осталось совсем немного, и встала, стараясь держаться  
прямо, словно колонна или Елена: “Что ж, у Ореста были другие отношения  
с Аполлоном,  
чем у твоего отца. Но Ахилл его не боялся, а сын Ахилла - боится,  
и мне стыдно, Неоптолем, мне, дочери Елены. Ты не посмел отомстить.  
Я ухожу к себе. И пожалуйста, не беспокой меня ночью, По-моему, Андромаха больше  
тебе подходит”, -  
и я вышла, едва держась на ногах, потому что знала Неоптолема:  
он мог зарубить меня или напасть на Ореста - так ему было стыдно.  
Твой мальчишка попался мне под ноги в коридоре, и первый раз за два года  
я взяла его на руки и сказала со смехом: “Кажется, паренек,  
за твоего братишку отомстят”. Он не понял. Он вообще у тебя глуповат, Андромаха.  
 
Всю ночь я писала письмо Оресту; конечно, он знал, что делать,  
но я хотя бы могла кое-что присоветовать - все-таки за два года  
я изучила того, кто звался моим супругом... как было ни противною  
Утром он выломал дверь (письмо я уже отослала - ты же помнишь, наверное,  
ты и передала его, я люблю рисковать): стоит в доспехах, с мечом,  
глаза покраснели: “Я отправляюсь сегодня в Дельфы, - торжественно заявил он. -  
До свидания или прощай. Я отомщу за отца”. - “Удачи, - сказала я.  
Неожиданно он улыбнулся, как улыбался порой в музее: “Спасибо тебе,  
спасибо, что ты напомнила мне мой долг, Гермиона”. Повернулся и вышел,  
и почему-то я не смогла рассмеяться над этой забавнейшей фразой.  
 
Главное было сделано. В Оресте я не сомневалась, но только когда затих  
скрип колесницы и топот копыт на дороге в Дельфы,  
я осознала, как скверно все это может кончиться: не знаю почему,  
но ты сама замечала, что твоего хозяина любила его дружина,  
и если бы все раскрылось, мне бы пришлось несладко. Да и старый Пелей  
не такой был развалиной, как мой собственный дед, как я потом убедилась.  
Я написала отцу, но этого было мало - я слишком хорошо знала,  
на что мой отец годен после войны. Нужно было отвлечь Пелея. дворню и двор,  
нужно было не дать задуматься, как случилось то, что случилось и как  
случится все остальное, почему Орест тоже отправился в Дельфы (другой дорогой,  
но догадаться было возможно). И вот тогда ты мне и пригодилась.  
Этот скандал двух ревнивых баб, блестящая мелодрама  
прекрасно всех отвлекла. Кстати, и мой отец с наслаждением подключился,  
и твой дед себя показал настоящим царем, как ему и хотелось,  
а про Неоптолема все на время забыли. Так что поверь, Андромаха,  
я тебе не желала зла. Нет, не исключено, что если бы это дело  
затянулось, тебя с мальчишкой и пришлось бы убить, но я не хотела этого.  
В конце концов, до вчерашнего дня у нас был один враг,  
в конце концов, я же мстила и за Астианакта.  
 
Орест появился очень вовремя для нас обеих и просто великолепно  
произнес монолог о том, как фанатичной толпою был растерзан Ахиллов сын -  
какая жалость, не правда ли? И вот теперь он приехал, чтобы на всякий случай  
взять под защиту свою беспомощную кузину, которая так страдает,  
потеряв столь славного мужа - тут он неподражаемо повернулся ко мне:  
ах, так ты здесь, Гермиона? я был так огорчен, что не сразу тебя заметил,  
прости, ради бога. И собирайся, поедем в Микены, там ты будешь в безопсности и т.д. и  
т.п.  
Я заметила, что Пилад смотрит почти брезгливо, и это меня порадовало:  
их дружбе конец, Орест никогда не стерпит презрения... я позабочусь об этом.  
Неоптолема я охотна делила с тобою, но Ореста - увольте1 Он будет только моим,  
и станет великим царем, и объединит всю Элладу - кому еще это делать?  
Не моему же отцу? Не старику же Пелею? Не толстому же Телемаху?  
 
Теперь все будет в порядке, Андромаха, и у тебя все тоже будет в порядке:  
я отомстила, и эта война, на которой погиб твой муж, сын, отец, город, все -  
эта война, которую начали моя мать и Орестов отец - она наконец закончилась,  
и в ней победила я! Ты получишь кусок земли, твой сын. наверное, станет  
каким-нибудь мелким царьком... Можешь забрать для него  
все барахло из музея - мне оно ни к чему, эти старые тряпки и зеленая бронза,  
и наши с Орестом дети не станут с ними играть.  
Прощай. Андромаха. Не говорю: “Будь счастлива” - все равно ты этого не умеешь,  
но я-то сумею! В лепешку разобьюсь, а сумею! Ты веришь мне, Андромаха?.  
 
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #8 В: 05/17/05 в 11:38:39 »
Цитировать » Править

БЫВШИЙ ГОРОД  
 
Почему они победили?  
Нет, не отвечай, Тиресий –  
это вопрос, на который должен ответить сам  
повелитель сожженного царства, которого больше нет  
на карте – и в Илиаде вторую главу назовут “Беотия”, а не “Фивы”.  
 
На такие случаи есть классическое оправданье:  
Их было больше. Да, больше. Не сколоченная наспех шайка  
бастардов и авантюристов, героев и мертвецов – Семерых, как тогда.  
Десять лет этих молокососов растили для новой войны,  
десять лет, десять лет – для одного сраженья,  
десять лет каждое утро их матери, поседевшие тогда за несколько дней,  
будили мальчишек словами: “Вставай – уже солнце взошло –  
если ты будешь и дальше валяться,  
не выгонишь скот, не выполешь сорняков,  
то на какие деньги ты купишь себе доспехи – чтобы мстить за отца?”  
Десять лет еженедельно на балкон выходил Адраст –  
опаленный своим позором, блистательный, скорбный и гордый,  
и повторял угрозы и проклятья в сторону Фив.  
Десять лет по пелопонессу копили ратную силу, десять лет наливался колос,  
чтобы созреть и лопнуть, и пролиться медным зерном.  
И когда этот час настал, они вышли в поход на Фивы  
и сравняли Фивы с землей.  
 
Ты знаешь, что было странно, когда я слушал послов?  
когда смотрел со стены на кипящий шлемами лагерь –  
перья бронзового орла, щетину медных ежей?  
Они не хотели драться. Может быть, ты не поверишь,  
и уж точно – внуки и правнуки не пожелают верить,  
но они не хотели драться (кроме, может быть, одного).  
Когда явились послы – трое, в латах, как для поединка:  
Ферсандр, Алкмеон, Диомед – трое главных, а прочих забудут –  
меня удивило, как мало друг на друга похожи эти три побратима,  
три вынужденных соратника, скованных одной цепь.  
(и цепь называлась – месть,  
и ковали ее отцы, мертвецы, десять лет назад  
приготовившие оружие, протоптавшие им дорогу,  
даже семь фиванских дорог между семью эпигонами распределили отцы,  
потому что чем меньше выбора, тем верней победа – и все же,  
все же этого недостаточно...) Алкмеон был мрачнее тучи,  
он уже заранее знал – это ваша порода, Тиресий! – что ему предстоит,  
что он должен будет свершить, если переживет войну –  
и никогда в жизни, ни разу прежде я не видал,  
чтобы кто-то так жаждал смерти – разве только Эдип.  
Но он был старшим из них, он был настоящим вождем и был невправе погибнуть,  
долг его перед отцом, прямо на колеснице  
въехавшим в лоно земли, был страшней, чем у всех,  
и он расставлял отряды, он размечал атаки –  
красно-синие стрелки на ветхой отцовской карте –  
и не смел пренебречь родовым проклятым чутьем.  
Он молчал, бессловесный глашатай войны.  
Ферсандр, сын Полиника, сдва ли не младший из них –  
это другое дело: с мальчишеским любопытством  
он смотрел на щиты на стенах – круглые наши трофеи той последней победы –  
ратник, факел, башня и Сфинкс –  
и на фрески (убийство змея, рождение Диониса,  
и так до моего старшего – Мегарея, приносящего себя в жертву).  
Ты знаешь, он выглядел даже смущенно – он понимал,  
что его отец был предатель, хотя и великий герой.  
Я смотрел на него с улыбкой, и глаз мой ласково гладил знакомые эти черты –  
финикийский кадмидский нос, выпуклый лоб эдипа,  
губы моей сестры, Полиниковы острые скулы – и что-то еще, еще...  
и в этот момент к послам вышел Лаодамант, маленький мой царек.  
Он подошел к Ферсандру – и я вздрогнул.  
И все вздрогнули, кроме тебя: так они были похожи  
лицом, осанкой, повадкой, веселым и нервным нравом;  
они дружелюбным взглядом обшаривали друг друга,  
обнюхивали друг друга, как два забавных щенка –  
и вдруг Ферсандр, не сдержавшись, широко улыбнулся. И тут же  
светлая эта улыбка отразилась в его двойнике.  
Обняв друг друга за плечи, они шагали по залу, по каменным плитам,  
по негласному сговору стараясь не наступать на чуть заметные щели,  
и когда у них на пути протянул свой проворный палец  
пурпурный луч заката, они оба перешагнули через него, смеясь  
над чем-то, что не имело (клянусь!) отношенья к войне.  
«Царь...» – сказал Алкмеон; «Царь...» – вмешался и я.  
Они вздрогнули, но не сразу шарахнулись в разные стороны –  
сначала наоборот, встали ближе друг к другу  
и только потом, со вздохом, разошлись по местам.  
Когда я ушел послом сообщать о капитуляции,  
то был принят почти любезно – только один Ферсандр  
с полными слез глазами замахнулся мечом, крича: «Проклятый старик!  
Это все из-за тебя! Из-за тебя я убийл его!»  
Я мог бы возразить: «Нет, из-за ваших отцов», -  
но он бы меня не понял.  
 
Третьим был Диомед – самый спокойный и самый  
страшный, хотя тогда я этого не понимал:  
он говорил больше всех – очень чужие слова,  
чужие не только ему, но и всем остальным – я заметил:  
слишком спокойно и слишком серьезно. А после конца приема,  
когда Ферсандр и наш смешной лопоухий цареныш  
(при тебе-то уж я могу так называть беднягу),  
присев на ступенях трона, снова начали болтовню,  
только что не бросая на разграфленный пол монеток или костей –  
такие зеркальные, славные, забавные малыши, -  
когда Алкмеон угрюмо смотрел то на них, то в окно,  
запоминая изнутри вид на башню свою и хмуро скребя скулу  
грязным обкусанным ногтем,  
вот тогда Диомед подошел ко мне и произнес негромко:Господин...» –  
он был очень смущен, но говорил уверенно, -  
господин, не сдавайтесь без боя. Ведь кто-то должен погибнуть –  
например, сын Адраста. Вы должны его не любить».  
Я не понял, старый дурак, а он не добавил ни слова,  
и через пять минут они все втроем удалились:  
я смотрел из окна, как послы переходят мощеный двор,  
как Ферсандр, словно по привычке, старается не наступать  
на щели меж серых плит, как Алкмеон не смотрит  
под ноги – только вперед (и он не споткнулся ни разу),  
как свистит Диомед...  
Они исчезли под аркой, и скрип ворот, как веревка,  
жесткая и лохматая, вдруг провел по душе –  
и внезапно я понял, что имел в виду этот мальчик,  
а точней – что имел в виду тот, кто его послал.  
 
В послал его Агамемнон;  
я мог бы сообразить и раньше – ему одному выгодна эта война,  
ему одному полезна (кто бы ни победил)  
гибель адрастова сына, стоящего между ним  
и аргосским старым престолом.  
Я могу поручиться, что сейчас он уже сидит во дворце у Адраста,  
и выражает ему соболезнования, и щурит глаза на жаркий венец.  
Адраст, возможно, не слышит его искусных речей и сомнительных утешений –  
он выжжен уже дотла, и даже взгляд у него – как культя у инвалида.  
Его трескучие речи слишком пышно цвели –  
все сладкие их плоды теперь сорвет Агамемнон,  
а горечь оставит ему... и мне.  
Что ж, так старикам и надо, наше время прошло,  
прошло навсегда, и наших не воскресить сыновей.  
 
Знаешь, Тиресий, порою, обычно перед закатом,  
когда затихает город (точнее, когда затихал) и шум тает пестрой стеной,  
оседают крики торговцев, и из-за черных ворот  
доносится неожиданно случайный свист пастуха и блеяние овец,  
когда розовые лучи ласкают древные башни  
(теперь, впрочем, нет и башен) –  
я иногда захожу в комнату сыновей.  
Там все осталось, как было. На выгоревшем ковре стареет рваный их мяч,  
на столе, просвечен закатом – недопитый стакан Мегарея  
и корка серого хлеба (он любил потихоньку жевать мужицкую пищу);  
на кровати валяется полуразвернутый свиток – это Гемон недочитал;  
в сундуках – плащи и рубахи, по ковру тихонько ползут  
их домашние туфли (почему-то их три, и это сперва раздражало меня);  
над кроватью младшего в рамке – самодельный плохой портрет Антигоны,  
над столом у старшего – очень героическая и безвкусная  
картинка: «Осада Трои непобедимым Гераклом».  
Все осталось, как было – кроме самих мальчишек.  
Даже запах, даже мелодия тишины – а их больше нет.  
И это тоже причина нашего поражения:  
Мегарей покончил с собою, принес себя в жертву дракону в тот раз,  
ради нашей победы, ради благословенья дракона,  
которого закололи славные наши предки, чтоб основать этот город.  
Помню: я был в кабинете, шарил по плану пальцем,  
беспокоился, как бы царь не наделал новых ошибок,  
когда вошел адъютант – бледный, дрожаший, разбитый – упал на колени  
и шепнул: «Господин...» – «Измена?» – я повернулся,  
но он покачал головой: «Господин, ваш сын Мегарей...»  
Я вспомнил твое предсказанье и промолчал.  
Потом о чем-то распоряжался,  
командовал обороной, с башни следил за битвой – и только когда все кончилось,  
заметил в своей руке смятый листок того плана. Я его сохранил.  
Я знал, что так было надо. Ты помнишь – я не роптал,  
но хотел отомстить мертвецам – и эта девчонка  
увела и младшего сына за собою... Они любили друг друга,  
и она не была виновата – только я. И теперь иногда  
мне кажется: если б Гемон тогда уцелел – уцелели бы Фивы,  
был бы еще один человек Креонтова рода, чтобы собою пожертвовать;  
впрочем, я не уверен, что ему бы позволил – точнее, уверен, что нет...  
но ведь и старший тогда не спрашивал разрешенья.  
Наверное, комнату мальчиков сломают – Ферсандр собрался  
заново перестроить дворец на аргосский лад. Пожалуй, так будет лучше.  
Думаю, мне разрешат отлучаться из города, чтобы заходить на кладбище. Впрочем,  
«из города» – сильно сказано: стены уже больше нет.  
 
Ведь есть еще отговорка: то Проклятие Змея,  
которое до сих пор тяготеет над этим местом (ты мне сам говорил) –  
и можно сказать, что гибель города –  
только плата за все эти сотни лет.  
Но это слишком легко –  
спрятаться за проклятьем, как за круглым и черным щитом.  
Мы привыкли к нему – мы, земнородная знать: ведь оно тяготеет не только  
Над царями. Когда я прохожу коридором в свой кабинет,  
а со стен на меня глазеют невидимые глаза  
и шуршит по высохшим жилам шелестящая чешуя,  
я слышу это проклятье – беззвучный змеиный шип,  
я чувствую его запах и, конечно, верю в него,  
но никогда я не строил расчетов на этой клубящейся почве –  
зря или нет, не знаю, но я – правитель Креонт,  
я отвечаю за все, и проклятие тут ни при чем.  
 
Да, отвечаю за все. Моя вина в поражении велика, и я себе никогда не прощу,  
что после той победы дал себе, и царю, и народу  
упиваться запахом трупов и лавров. Понимаешь, первое время  
мне было не до того: оба сына, оба племянника,  
эта девочка и жена – даже для меня слишком много умерших так сразу.  
Я бродил по дворцу, выходил на улицы Фив,  
кипевшие празднично, но натянуто и напряженно,  
словно в ожиданьи чумы, как тогда, при Эдипе.  
Я не искал ее запах,  
я поднимался на стены, глядел на долину, поля,  
на нашу узкую речку и блеющие стада,  
повторяя себе: это родина, мы защитили ее, и это самое главное.  
Хуже всего, что себя я почти убедил. И других.  
К этой последней войне мы были совсем не готовы –  
даже стрел не хватало в бою,  
и с идиотским «Ура» мы лезли голою грудью на жала аргосских копий.  
Стены дрожали и ухали под их мерным тараном,  
горящие стрелы вонзались в застрехи, поджигая солому и доски,  
одна влетела в окно дворца и упала у статуи Кадма –  
воткнулась в пол и горела, как свеча по обету.  
Толпы бежали к кремлю, скреблись, как мыши, в ворота,  
пытаясь их выдавить тяжестью собственных тел – а я не мог их впустить,  
потому что после того, как погиб наш маленький царь,  
воины озверели (до сих пор не пойму, за что они так любили  
этого мальчика) – и, когда ворота упали, свои рубили своих,  
отбросили, загородили проем балками, бревнами, трупами  
и щерились из-за них. Стоя на главной башне,  
я чувствовал чад и смрад – это вонял мой город,  
весь город – как труп Полиника гниющий, и не было Антигоны.  
 
Тогда я собрал у себя поредевший штаб и сказал:  
«Надо капитулировать. Драться дальше – самоубийство».,  
и немногим, кто возразил, быстро заткнули рты,  
подготовили документы, подписали и стали искать  
парламентера. Даже ты отказался идти (доживая седьмую жизнь,  
горько пасть от меча – понимаю и не виню).  
Весь штаб смотрел на меня;  
я был готов платить долги – сорвал белое покрывало  
с зеркала в комнате, где лежал изувеченный труп царя  
и вышел, споткнувшись в воротах.  
До лагеря было близко,  
Шесть мальчишек в плащах полководцев толпились и гомонили –  
Лишь Алкмеон молчал и заколотый сын Адраста. Половина была пьяна.  
Когда я стоял перед ними – веселыми, наглыми, гордыми,  
хлопающими себя по смуглым поджарым ляжкам,  
рычащими (как Ферсандр со своим нелепым мечом)  
или хохочущими, как Диомед, отшвырнувший серьезность и взрослость –  
глядя на них, я понял (или мне показалось, что понял), в чем дело,  
почему они смогли то, чего не смогли их отцы.  
Те дрались – из обиды и из нужды: бездомные, плунищие,  
униженные приживалы, лишенные даже родины –  
а эти, которые десять лет росли для постылой мести,  
десять лет – под тупыми лозунгами Адраста, как под дождем –  
они пошли на войну, как утром ходили в школу, когда зазвонит звонок.  
Для Семерых против Фив эта война была главной,  
это был их единственный шанс, и им нечего было терять –  
а потом, они знали,  
что у них за спиною, в тылу, подрастают эти ребята,  
которые отомстят и доделают (так им казалось) их славное дело.  
А для самих эпигонов эта война – эпизод,  
неприятное выполнение опостылевшего обета,  
который отцы и матери когда-то дали за них;  
и детей у них еще нет; и им так хотелось скорее покончить  
с этой досадной обязанностью, победить, сокрушить  
(больше нет для них вариантов – алкмеона я не считаю) –  
и отправиться в Спарту, чтобы посвататься к этой, к Елене,  
красуясь медалями, шрамами и свежей с иголочки славой.  
Елена куда интереснее – и они не могли, конечно,  
позволить себе погибнуть под какими-то Фивами.  
И когда Ферсандр замахнулся, они удержали его –  
дружелюбные и веселые, как будто я – школьный сторож,  
который пришел с колокольчиком,  
чтобы оповестить, что урок, наконец, окончен.  
Но неужели этього оказалось достаточно?  
Неужели целому городу для того, чтобы стать пожарищем,  
дымящимися руинами – нужно настолько мало:  
просто сделаться неинтересным даже своим врагам?  
 
Ферсандр бранился, пытаясь высвободить оружие  
и разрубить мне череп, чтобы одним ударом  
отомстить за убийство несбывшейся дружбы – и я его понимал,  
но сказал: «Подожди, царь Фиванский. Ты можешь меня убить,  
но сначала подумай, мальчик: ты уверен в том, что ТЕБЕ  
не понадобится Креонт? Ты готов принять на СЕБЯ  
ответственность за все беды, которые грянут впредь,  
за этот сожженный город, за вытоптанные поля,  
за чуму и за недород, за мятежи и смуты  
(ведь и за них отвечает царь). Решай: ты готов?»  
Он выругался и бросил меч, вонзившийся в землю  
У самой ноги алкмеона (тот даже не шевельнулся, уже не видя меня,  
Ферсандра, лагеря, войска – только будущее безумье,  
которого никому не отнять, не принять на себя  
вместо него.  
Они подписали. Это забавно, тиресий,  
Но я теперь – комендант и правитель Фив. Как всегда,  
как еще при Эдипе – только вот Фив больше нет.  
Я возвращался в кремль по дымящимся черным улицам,  
Где фундаменты вместо домов и воющие собаки,  
И сытое воронье. Две женщины подметали  
Пол в доме без стен и крыши – очень тщательно и аккуратно.  
С кремлевских ворот сбивали драконов, заменяя их на орлов.  
Ко мне подошел писец, поклонился, строго взглянул  
и заявил: «Комендант, я с требованьем от народа:  
объяви выходной на два дня всем служащим – а иначе  
мы не ручаемся ни за что». Он протянул бумагу,  
я подписал. На площади бранились обрубки воинов, толпясь у винного склада –  
когда я рявкнул на них, они расползлись, ворча, -  
и тогда я понял, что Фивы возродятся теперь нескоро.  
Я сел на камень у входа в священное подземелье,  
где Кадм когда-то убил того легендарного змея,  
и прислушался. Все молчало – только голос ребенка звенел вдалеке  
да усталый горнист протрубил отбой. Проклятье иссякло,  
впиталось в землю, как кровь, уползло под камни – прошло,  
как прошло наше время, Тиресий, может быть, не лучшее время,  
но такое уж нам досталось – наше время и наше место,  
этот город с семью воротами, которого больше нет.  
 
Теперь ты должен уйти. Надо все начинать сначала,  
надо, чтоб люди сами взялись за мотыги и пилы,  
чтобы люди поверили: город воскреснет. Твои пророчества могут  
этому помешать – ведь ты говоришь только правду, я знаю тебя.  
Мы не увидимся больше. Прощай. Спасибо тебе за все –  
и за то, что сейчас ты меня выслушал, тоже.
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Kell
Живет здесь
*****


Дело вкуса...

   
Просмотреть Профиль » WWW »

Сообщений: 2889
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #9 В: 07/06/05 в 23:40:11 »
Цитировать » Править

Еще одна героида Smiley На этот раз даже не шибко лютая, по-моему...
 
НОЧНАЯ ЦАРЕВНА
 
Здравствуй, милый. Снова вечер настал, и снова мы вместе,
 
и за окошком сгущается воздух, как виноградный сок —  
 
золотой, наливается красным, и медленно, тихо синеет, и месяц мерцает, как блик.
 
Дай я переодену тебя. Твой плащ запылился, за один только день,
 
но в этом доме становится удивительно много пыли —
 
оседает на мебель, нп ткань, на волосы и ресницы,
 
я просто не успеваю вытирать или смахивать. Служанкам сюда нельзя,
 
эта комната только наша. Первое время они прокрадывались к дверям,
 
смотрели в замочную скважину — я замазала ее воском, и они успокоились.
 
Помню, как братья шумели, звали каких-то врачей,
 
те входили, сидели со мной, задавали вопросы, смотрели в глаза —  
 
я молчала и перебирала бусы — помнтшь, ты мне подарил их на свадьбу?
 
Голубовато-зеленые бусы, я их очень люблю. Потом врачи толковали с братьями
 
тихим, заботливым шепотом, чтобы я не подслушала,
 
и на нас махнули рукой, и оставили нас в покое.
 
Нам ведь и так хорошо, правда? Дай я сниму доспехи, они натирают плачи.
 
 
 
     Первое время, когда ты только ушел на войну,
 
я была сама не своя и даже, признаться, злилась,
 
вспоминая, как ты собирался — поспешно, с какой-то радостью,
 
словно хотел убежать. Я вспомнила, что болтали
 
о каком-то князьке с островов — он так не хотел на фронт, что прикинулся сумасшедшим,
 
говорят, был большой скандал. Только потом я узнала, кто был этим князьком.
 
А ты шел по двору к колеснице, среди пыли и стружек —  
 
наш терем еще недостроили, и стружки валялись повсюду, желтые, солнечные,
 
отчаянно неуместные в этот страшный солнечный день.
 
С тех пор я не люблю солнце; ты ведь тоже его разлюбил?
 
Злое и медное, словно щит, а к вечеру набухает,
 
как кровавый нарыв, который никак не может прорваться,
 
но потом, наконец, скрывается, и наступает вечер, наше с тобою время.
 
Я вышила тебе новую рубашку — на вот, померяй. Тебе очень идет.
 
 
 
     Помню, как я тогда ухватилась за колесо,
 
я была не в себе, ты ведь не обижаешься, что я, кажется, кричала:
 
“Все равно — не себе, не себе ты идешь добывать эту девку!”
 
Мне потом было очень стыдно — сразу, как только ты
 
обернулся и посмотрел на меня опустевшими вдруг глазами, прозрачными,как виноград:
 
“Не себе. Никому. Да я и не добуду Елену,
 
я не затем”. И тогда я почти поняла что-то страшное, слишком страшное...
 
Ты уехал, а я осталась. Слушала последние новости
 
и училась читать по военным сводкам, по списку кораблей,
 
по отчетам о том, как ваш генерал ради чужой Елены зарезал родную дочь.
 
Все это было нелепо и жутко. Я же видала портреты
 
и никогда не могла понять, как эта белая женщина, вовсе уж не такая
 
красавица, как говорят, сдвинула с места весь мир,
 
и мир поплыл на восток, на край света, чтобы сорваться
 
с края света, как водопад, в бездонную эту Трою...
 
Я не могла понять, почему ты даже на нашей свадьбе был так угрюм,
 
так спокойно и равнодушно сидел, и лишь иногда,
 
при самых долгих тостах, нетерпеливо махал рукою седому Пелею
 
или тому, ну, который с луком... Что-то сделалось с памятью,
 
я начала забывать имена, названия городов, какая столица в Беотии,
 
как называется это медное колечко на сбруе, ну, знаешь?
 
Впрочем, это неважно. Зато удается забыть и многое, что хочу.
 
Я уже почти не помню той ночи. Свадьба закончилась,
 
кое-где во дворе еще пели пьяные гости
 
и в недостроенную крышу заглядывали звезды, шурша ресницами,
 
а ты лежал, словно мертвый, и не смотрел на меня, а я злилась и плакала,
 
так что ты, наконец, вскочил, выпил целый кувшин —  
 
темно-красные струйки текли по горлу и гладкой груди —  
 
и бросился снова в постель, и все было бы замечательно,
 
если бы твои глаза не были так зажмурены,
 
а губы так не сжимались, чтобы не произнести нечаянно то ее имя...
 
Ничего, все это давно прошло и почти забылось,
 
а значит, скоро мы сможем вместе ее придумать — эту давнюю ночь.
 
Тебе не зябко? Давай я немного прикрою ставню: все-таки уже ноябрь.
 
 
 
     А читать я училась зря — дурные вести умеют перебегать изустно,
 
и в то утро я вышла и увидела, как во двор входит какой-то солдат,
 
и, не отдавая чести, подходит к парадному входу и по-хозяйски стучится.
 
Брат вышел на крыльцо, нахмурился, явно хотел
 
разбранить его, но осекся. Солдат стащил шлем с головы —  
 
он был уже седым и старым, — оперся о притолоку
 
и глухо сказал: “Я с Востока. Помнишь, царь, то пророчество —  
 
кто первым ступит на берег Трои, тот и погибнет первым?”
 
Брат кивнул — он уже догадался и огляделся украдкой,
 
но я спряталась за ставней, так что он меня не заметил,
 
а старый солдат продолжал: “Когда мы пристали к берегу,
 
все столпились на кораблях, стояли, молчали и медлили.
 
Главнокомандующий произнес речь, что, мол, то предсказание
 
признано недействительным и вообще предрассудком,
 
но люди не шевелились, а кто-то крикнул из строя:
 
Ну-ка, царь, докажи! И он умолк. Только двое шагнули вперед —  
 
наш молодой господин и соседский Пелеев Ахилл,
 
и стали тихо о чем-то между собою браниться — я стоял совсем рядом и слышал,
 
как молодой господин говорил: “Погоди, мирмидонец,
 
ты же твердил всю дорогу, что Трои не взять без тебя —  
 
так не рискуй прежде времени и пусти меня первым —  
 
это будет недолгая слава”, а Ахилл, набычивши лоб,
 
тоже не желал уступать первого гиблого подвига.
 
И в этот миг Одиссей, рыжий такой, с Итаки, бросил вперед свой щит,
 
прямо на землю, на берег, очень гулко все вышло,
 
и соскочил на него. Все сразу зашевелились, кое-кто еще сомневался,
 
но молодой господин уже понял, что это обман,
 
и рванулся вперед, больше не споря с Ахиллом,
 
и я видел, как Одиссей засмеялся. Ахилл прыгнул следом, а потом и все остальные...”
 
Брат оборвал его нетерпеливо: “Ну так что же? Сбылось?” —  
 
и глаза его обежали дом, и двор, и, казалось,
 
все имение — он уже подсчитывал наше наследство,
 
этого я ему не простила даже сейчас, хотя и стала добрее...
 
Солдат кивнул: “Да, сбылось. В самом первом бою, Говорят, его убил Гектор,
 
но я сам не видел — меня ранили”, — и он приподнял локоть, чтобы бок показать,
 
а я цеплялась за штору, пытаясь не понимать,  
 
и все равно поняла.
 
     
 
 То есть это тогда я решила, что поняла, ты знаешь —  
 
все было так неожиданно, и я ужасно боялась, и решила, что все, конец,
 
какой-то Гектор убил тебя, и ничего не поделать,
 
разве что самой умереть... Говорят, я почти умерла,
 
лежала несколько месяцев и ничего не слышала, не видела, не узнавала,
 
когда я очнулась, рядом сидел какой-то старик,
 
я даже не сразу узнала в нем Пелея, того, говорившего длинные тосты,
 
гладил меня по руке и твердил: “Ничего, ничего...
 
Мой сын обещал отомстить. Все пройдет, держись, моя девочка”. —  
 
“Твой сын жив, — ответила я, с ненавистью взглянув
 
в его блеклые синие глазки. — Он жив, и он отомстит, но это уже не важно”,
 
и хотела заплакать, но не сумела. Пелей весь сгорбился
 
и тихо сказал: “Ему тоже было пророчество,
 
что он не вернется с войны... Будь оно проклято все — и Елена, и Троя,
 
и Агамемнон, и слава, за которою он погнался...” —  
 
“Не за Еленой?” — спросила я. Он покачал головой:
 
“Сын даже не сватался к ней. Ему важней была слава. Мы ведь живем в глуши...”
 
И тогда я все поняла, погладила его дряблую щеку и тоже заплакала.
 
Надо  будет когда-нибудь пригласить в гости Пелея —  
 
если ты будешь не против, конечно. Благодаря ему
 
я все-таки смогла как-то жить. Мне стало так ясно, каково тебе приходилось
 
в нашей провинции, слыша про подвиги эпигонов, про Фесея, Геракла и прочих,
 
кого мы уже не застали и кто был еще жив. А Елена — всего лишь повод,
 
потому что без повода как же можно пробиться к подвигу между больших царей?
 
Ведь правда? Я догадалась? Ты молчишь — значит, правда, милый...
 
 
 
     Уже совсем стемнело — дай я зажгу свечу.
 
Не хочешь? Ну хорошо, конечно, в темноте лучше,
 
особенно при такой луне — ты ведь тоже любишь луну, мы ей стольким обязаны.
 
Когда Пелей ушел тогда, снова явились братья, говорили долго и скучно,
 
о хозяйстве, наследстве, делах — я даже не слушала,
 
только когда вдруг старший внезапно начал: “Послушай, ты еще молода,
 
к нам уже приезжал, когда ты лежала без памяти,
 
молодой человек из Этолии, из вполне приличной семьи...” —
 
я на него посмотрела, и он сразу заткнулся,
 
пробормотав: “Ну ладно, конечно, сейчас еще рано, будет время подумать...” —  
 
“У меня никакого времени больше уже не будет, — ответила я спокойно, —  
 
кончилось мое время”. Весь вылиняв, он ушел, и младший за ним, покорный
 
и молчаливый — он все-таки лучше меня понимал, как я потом узнала.
 
А моя старая няня, ты ее не замечал,
 
но очень ей понравился, подошла и, поправив тихонько подушку, шепнула:
 
“Не печалься, родная. У нас, у простых людей, есть всякие способы...” —  
 
“Какие тут могут быть способы?” — я отвернулась сердито,
 
а она все журчала: “Ну, например, отворот...”
 
Я дала ей пощечину, и она поняла, и совсем не обиделась,
 
а продолжала еще тише: “Или, раз уж так вышло,
 
можно сделать портрет...” — “Я не играю в куклы!” —  
 
огрызнулась я, но уже слушала ее шелест, а она, оглянувшись,
 
в самое ухо шепнула: “Помнишь, когда ты была совсем маленькой,
 
то подсмотрела, как мы со старой подружкой моей... на перекрестке Царицы...”
 
И я вспомнила: ночь, полнолуние, перекресток,
 
я в ночной рубашонке — мне стало страшно одной, и я удрала из терема
 
в поисках няни. И две старухи что-то поют перед трехликим кумиром,
 
а между ними мерцает блюдечко с черной водой,
 
и вода вдруг сделалась белой и лунной, как будто луной наполнилось
 
блюдце, а в небесах луна внезапно исчезла;
 
но ничуть не стало темнее, потому что светилось блюдце — как я тогда напугалась!
 
“Об этом нельзя говорить, теперь это запретили,
 
но Царица все может, если ее попросить и принести ей жертву,
 
может мертвое сделать живым или живое мертвым,
 
может кровь разбавить луною и из вина создать кровь —  
 
только не даром, милая, даром ничего не бывает...” —  
 
“Что ей нужно?” — спросила я — наверное, слишком твердо,
 
слишком уверенно — няня даже слегка испугалась:
 
“Это нужно узнать. Попроси у братьев раба, какого-нибудь непутевого,
 
чтобы они не искали, если он пропадет. И воска, побольше воска,
 
чтобы образ слепить — тело-то далеко, там, под этой проклятой Троей,
 
у меня у самой там сынок...”
 
 
 
Тебе неприятно слушать?
 
Но она была доброй, и ведь она помогла же снова с тобою встретиться,
 
снова быть вместе, и даже лучше, чем раньше — теперь
 
мы никогда не расстанемся. Укройся теплей одеялом, дай я его поправлю,
 
сегодня очень свежо, и луна такая большая...
 
 
 
 До того полнолуния было нужно неделю ждать,
 
и я ждала стиснув зубы, и делала все, что наджо, что говорила няня,
 
и, наконец, однажды вечером — потому-то я так люблю вечера —  
 
она взяла меня за руку и провела сюда, и сказала: “Смотри!”
 
Ты стоял в углу, неподвижный и статный, в плаще и латах,
 
и улыбался печально и тихо — я никогда до этого
 
не видала твоей улыбки. “Вот он!” — сказала няня. Я подошла поближе,
 
и коснулась щеки, гладкой и неживой, и ответила: “Это же воск!” —  
 
“Подожди, — прищурилась няня, — пока это правда воск, только воск,
 
но как только совсем стемнеет...” — и выскользнула из комнаты.
 
Я села на скамью и начала смотреть на твое немое лицо,
 
и смотрела, пока, наконец, не увидела: твои губы шевельнулись беззвучно,
 
но я угадала имя — ты не ее позвал, ты произнес: “Лаодамия!
 
Иди сюда, Лаодамия — громче я не могу”.
 
Я подошла и увидела, что ты и вправду вернулся...
 
 
 
     Бедная няня! Наутро, когда я бросилась к ней
 
с криком: “Что я могу сделать? Хочешь, добьюсь, чтобы братья дали тебе свободу,
 
дали землю и хутор?” — она головой покачала: “Ничего мне не надо, детка,
 
только вот если с этой проклятой войны придет весточка
 
о моем сыне — выпроси у братьев еще раба...” Я обещала, конечно,
 
но когда на шестом году войны сообщили, что сын ее пал смертью храбрых под Троей,
 
няня уже умерла, а больше никто не умел просить Ночную Царицу...
 
Говорят, что колдуний в Аиде превращают в волчиц. Я не верю —  
 
она была не волчицей, она была мудрой и доброй, как Земля. Мы ей оба обязаны,
 
ты ведь тоже ей благодарен, правда? Конечно, правда.
 
 
 
     Как всполошились братья, когда я не пустила их в комнату —  
 
говорят, что они боялись, как бы я что над собою не сделала... Может, и так,
 
ведь они меня тоже любили, по-своему, по-простому,
 
ничего не умея понять. Потом ворвались насильно, увидали тебя
 
и застыли, такие же бледные и неподвижные, словно
 
днем и они становились восковыми. Потом закричали, хотели тебя убить,
 
бросить в огонь — я сказала: “Тогда и я вместе с ним”,
 
и они отступились. Вызвали вновь докторов, чтобы те подтвердили
 
этолийскому парню, что-де невеста его обезумела с горя —  
 
он уехал и скоро женился. Говорят, у них уже детки...
 
Ну, не надо, не буду об этом, прости. Ты же знаешь, мне никого
 
не надо, кроме тебя. А наследство? Какое нам дело?
 
Что нам оставить наследникам, если мы даже умрем — а я не очень уверена,
 
можем ли мы умереть: ты не можешь, а я — с тобою...
 
 
 
     Мы ведь пережили всех. Давно взяли Трою, Ахилл отомстил за тебя
 
и сгинул, гонясь за славой, и ваш командующий
 
как-то неладно кончил, уже вернувшись домой — я его не жалею,
 
говорят, в их стране — как его город звался? ну да это неважно,
 
наверно, его уже давно переименовали —  
 
говорят, там опять неспокойно. Умерли оба брата,
 
и перед смертью младший передавал привет тебе — я давно говорила,
 
он неплохой человек. Где-то в море сгинул рыжий подлец с Итаки —  
 
к нам на днях заходил самозванец, назвавшийся его именем,
 
но узнавши, чей это дом, убежал на коротких ногах.
 
И Елена исчезла. Может, ее и не было в Трое,
 
может, ее придумали все эти большие цари и маленькие герои,
 
чтобы было за что воевать. Не знаю... Уже не важно.
 
Ведь правда неважно, милый?
 
 
 
Скоро уже рассветет, и тогда мы уснем.
 
Солнце важно для тех, кто считает дни по нему, а мы ведь их не считаем,
 
мы в них не очень и верим, может быть, их никогда
 
и не было? Ну, не знаю, главное, не тревожься. Надо будет велеть
 
служанкам выстирать простыни или лучше соткать нам новые — эти совсем истлели.
 
Ты уже совсем засыпаешь... Спокойного дня, родной мой!
Зарегистрирован

Никому не в обиду будь сказано...
Ципор
Гость

email

Re: Возвращение Телегона
« Ответить #10 В: 07/07/05 в 00:40:23 »
Цитировать » Править » Удалить

Krasivo.
Зарегистрирован
Floriana
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 1620
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #11 В: 07/07/05 в 00:52:22 »
Цитировать » Править

Я-то думала, Келл,Вы человек рациональный, с аналитическим умом и пр., а Вы, оказывается, поэт!  Kiss
Зарегистрирован

И вообще: предлагали вам когда-нибудь настоящую, должным образом приготовленную чечевичную похлебку? Вот вы ее попробуйте сначала, а потом уже кичитесь своим первородством... (с) Евгений Лукин
Ципор
Гость

email

Re: Возвращение Телегона
« Ответить #12 В: 07/07/05 в 00:56:15 »
Цитировать » Править » Удалить

on 07/07/05 в 00:52:22, Floriana wrote:
Я-то думала, Келл,Вы человек рациональный, с аналитическим умом и пр., а Вы, оказывается, поэт!  Kiss

 
Поэты не рациональны? Smiley
 
Сомнительный комплимент, однако.
Зарегистрирован
Floriana
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 1620
Re: Возвращение Телегона
« Ответить #13 В: 07/07/05 в 01:12:35 »
Цитировать » Править

Quote:
Поэты не рациональны?  
 
Сомнительный комплимент, однако

 
Так по мне - лучше быть поэтом. А классический пример рационального поэта - ЧКАшный Курумо-Морхеллен.  Cheesy
Ну а Келл - человек разностронний, вот что я имею в виду.
Зарегистрирован

И вообще: предлагали вам когда-нибудь настоящую, должным образом приготовленную чечевичную похлебку? Вот вы ее попробуйте сначала, а потом уже кичитесь своим первородством... (с) Евгений Лукин
Ципор
Гость

email

Re: Возвращение Телегона
« Ответить #14 В: 07/07/05 в 01:34:49 »
Цитировать » Править » Удалить

**А классический пример рационального поэта - ЧКАшный Курумо-Морхеллен.**
 
М-м... По моему впечатлению, Морхеллен то ли идиот, то ли сволочь, то ли все вместе взятое. В конце книжки более сволочь.
« Изменён в : 07/07/05 в 01:35:02 пользователем: zipor » Зарегистрирован
Страниц: 1 2 3  4 Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать

« Предыдущая тема | Следующая тема »

Удел Могултая
YaBB © 2000-2001,
Xnull. All Rights Reserved.