Сайт Архив WWW-Dosk
Удел МогултаяДобро пожаловать, Гость. Пожалуйста, выберите:
Вход || Регистрация.
07/25/21 в 11:27:32

Главная » Новое » Помощь » Поиск » Участники » Вход
Удел Могултая « Вавилонская библиотека - Липкин »


   Удел Могултая
   Вавилонская Башня
   Вавилонская библиотека
   Вавилонская библиотека - Липкин
« Предыдущая тема | Следующая тема »
Страниц: 1  Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать
   Автор  Тема: Вавилонская библиотека - Липкин  (Прочитано 2731 раз)
Guest is IGNORING messages from: .
Antrekot
Bori-tarkhan
Живет здесь
*****


CНС с большой дороги

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 16204
Вавилонская библиотека - Липкин
« В: 04/02/04 в 17:54:47 »
Цитировать » Править

ЗИМНИЙ ЗАКАТ
Вот я вижу тебя сквозь очередь,
Где в былое пятятся годы,
Соименница дерзкой дочери
Сандомирского воеводы.
 
Как привыкла ты, пообедали
В метростроевской мы обжорке,
На закате зимнем проведали
Те, что помнила ты, задворки.
 
Вот любуемся мы домишками
И церквами Замоскворечья.
На тебе, как на князе Мышкине,
Тонкий плащ топорщил оплечья.
 
О декабрьской забыв суровости,
Мне своим говорком московским
Сообщила старые новости
О Бальмонте, о Мережковском.
 
Притворились, что не заметили,
Как над нами кружится стужа.
Где присяжные? Где свидетели?
Где Париж? Где погибель мужа?
 
А порой от намека слабого
Поднималась надменно бровка...
Далека, далека Елабуга
И татарская та веревка.
 
1984 г.  
 
Семен Липкин
 
Заложник
 
От Москвы километров отъехали на сто,
И тогда мимо нас, как-то царственно вкось,
Властелин-вавилонянин с телом гимнаста,
Пробежал по тропинке породистый лось.
 
Князь быков, жрец верховный коровьего стада,
Горбоносый заложник плебея-врага,
От людей не отвел он бесслезного взгляда,
И как знак звездочета темнели рога.
 
Он боялся машин и дорожного шума,
Как мужчины порою боятся мышей,
Был испуг маловажен, а важная дума
В нем светилась печальною сутью вещей.
 
Побежать, пожевать бы кипрей узколистный,
А свобода - в созвездиях над головой!
Пленник мира, на мир он смотрел ненавистный,
На союз пожирателей плоти живой.
 
1960
 
 
 
Военная песня

Что ты заводишь песню военну.
Державин


 
Серое небо. Травы сырые.
В яме икона панны Марии.
Враг отступает. Мы победили.
Думать не надо. Плакать нельзя.
Мертвый ягненок. Мертвые хаты.
Между развалин — наши солдаты.
В лагере пусто. Печи остыли.
Думать не надо. Плакать нельзя.
 
Страшно, ей-Богу, там, за фольварком.
Хлопцы, разлейте старку по чаркам,
Скоро в дорогу. Скоро награда.
А до парада плакать нельзя.
Черные печи да мыловарни.
Здесь потрудились прусские парни.
Где эти парни? Думать не надо.
Мы победили. Плакать нельзя.
 
В полураскрытом чреве вагона —
Голое тельце. Круг патефона.
Видимо, ветер вертит пластинку.
Слушать нет силы. Плакать нельзя.
В лагере смерти печи остыли.
Крутится песня. Мы победили.
Мама, закутай дочку в простынку.
Пой, балалайка, плакать нельзя.
 
СЧАСТЬЕ
 
Хорошо мне торчать в номерах бобылем,
   По казачьим станицам бродить,
Называть молодое вино чихирем,
   Равнодушно торговок бранить.
 
Ах, у скряги земли столько спрятано мест,
   Но к сокровищам ключ я нашел.
Это просто совсем: если жить надоест, -
   Взял под мышку портфель - и пошел.
 
Из аула в аул я шатаюсь, но так
   Забывают дорогу назад.
Там арабскими кличками кличут собак,
   Над могилами жерди стоят.
 
Это знак, что великий смельчак погребен,
   Мне ж, по правде сказать, наплевать,
Лишь бы воздух был чист, и глубок небосклон,
   И вокруг ни души не видать.
 
Вот уже за спиною мечеть и погост,
   И долина блестит вдалеке.
Полумесяцем там перекинулся мост,
   В безымянной колеблясь реке.
 
Очевидно, река здесь недавно бежит,
   Изменила недавно русло.
Там, где раньше бежала, там щебень лежит,
   И каменья чисты, как стекло.
 
Долго странствовать буду. Когда же назад
   Я вернусь, не увижу реки:
Только россыпи щебня на солнце блестят,
   Только иверни да кругляки!
 
Оскверню ли я землю хулой иль хвалой?
   Постою, погляжу и пойду.
За скалой многоуглой, за каменной мглой
   Безымянной рекой пропаду.
1938
 
 
НА  СВЕЖЕМ  КОРЧЕВЬЕ
 
 Равнодушье к печатным страницам
И вражда к рупорам.
Сколько дней маршируем по бабьим станицам!
Жадный смех по ночам и тоска по утрам.
День проходит за днем, как в тумане.
Немец в небе гудит.
Так до самой Тамани, до самой Тамани,
А земля, как назло, неустанно родит.
Я впервые почувствовал муку
Краснозвездных крестьян.
Близко-близко хлеба, протяни только руку,
Но колосья бесплотны как сон, как дурман.
Веет зной в запыленные лики,
Костенеет язык.
Не томится один лишь пастух полудикий,
В шароварах цветных узкоглазый калмык.
Дремлет в роще, на свежем корчевье.
Мысли? Мысли мертвы.
Что чужбина ему? Ведь земля - для кочевья,
Всюду родина, было б немного травы.
1942
 
СОЛОВЕЙ ПОЕТ
 
Соловей поет за рекой лесной,
Он поет, — расстаются вдруг
То ли брат с сестрой, то ли муж с женой,
То ль с любовницей старый друг.
 
 Поезда гудят на прямом бегу,  
И кукушки дрожит ку-ку,  
Дятлу хочется зашибить деньгу,  
Постолярничать на суку,  
 
Ранний пар встает над гнилой водой,  
Над зеленой тайной болот.  
Умирает наш соловей седой,  
Умирая, поет, поет...
1960
 
АКУЛИНА ИВАНОВНА
 
У Симагиных вечером пьют,  
Акулину Ивановну бьют.
 
Лупит внук, — не закончил он, внук,  
Академию разных наук:
 
«Ты не смей меня, ведьма, сердить,
Ты мне опиум брось разводить!»
 
Тут и внука жена, и дружки,  
На полу огурцы, пирожки.  
 
Участковый пришел, говорит:
«По решетке скучаешь, бандит?»
 
Через день пьем и мы невзначай  
С Акулиной Ивановной чай.
 
Пьет, а смотрит на дверь, сторожит.  
В тонкой ручечке блюдце дрожит.
 
На исходе десяток восьмой,  
А за внука ей больно самой.
 
В чем-то держится эта душа,  
А душа — хороша, хороша!
 
«Нет, не Ванька, а я тут виной,  
Сам Господь наказал его мной.
 
Я-то что? Помолюсь, отойду  
Да в молитвенный дом побреду.
 
Говорят мне сестрицы: «Беда,  
Слишком ты, Акулина, горда,
 
Никогда не видать твоих слез,  
А ведь плакал-то, плакал Христос».
1960
 
 
ДОБРО
Добро — болван, добро — икона,  
Кровавый жертвенник земли,  
Добро — тоска Лаокоона,  
И смерть змеи, и жизнь змеи.
Добро — ведро на коромысле
И капля из того ведра,
Добро — в тревожно-жгучей мысли,
Что мало сделал ты добра.
19б0
 
КОЛЮЧЕЕ КРУЖЕВО
 
Там, где вьется колючее кружево
То сосной, то кустом,  
Там, где прах декабриста Бестужева,
Осененный крестом,
 
Там, где хвоя, сверкая и мучая,
Простодушно-страшна,  
Где трава ая-ганга пахучая,
Как лаванда, нежна,
 
Там, где больно глазам от сияния
Неземной синевы,  
Где буддийских божеств изваяния
Для бурята мертвы,
 
Где дрожит Селенга многоводная
Дрожью северных рек,  
Где погасли и Воля Народная,
И эсер, и эсдек, —  
 
Мы великим надгробия высечем,
Мы прославим святых,  
Но что скажем бесчисленным тысячам
Всяких — добрых и злых?
 
И какая шаманская мистика
Успокоит сердца  
Там, где жутко от каждого листика,
От полета птенца.
1961
 
СУЯЗОВ
Баллада
 
Суязову сказано: «Сделай доклад»,—  
А волость глухая, крестьяне галдят.
 
В газетах тревога: подходит Колчак,  
И рядышком где-то бандитский очаг.
 
Суязов напорист, Суязов горяч,  
Суязову нравится жгучий первач.
 
Собрал мужиков, чтобы сделать доклад,  
Но смотрит — одни лишь бандиты сидят.
 
Бандиты в лаптях, в армяках, в зипунах  
Двоятся в глазах и троятся в глазах!
 
Он выхватил свой полномочный наган,  
Убил четырех бородатых крестьян.
 
К Суязову вызвали сразу врача,—  
Ударил в очкарика дух первача.
 
В те годы своих не сажали в тюрьму.  
Газеты читать запретили ему:
 
Видать, впечатлителен парень весьма,  
От разного чтенья сойдет он с ума...
 
Прошло, протекло сорок сказочных лет.
Суязов с тех пор не читает газет.
 
На пенсию выйдя, устав от трудов,  
Суязов гуляет у Чистых прудов.
1962
 
МОЛДАВСКИЙ ЯЗЫК
Степь шумит, приближаясь к ночлегу,  
Загоняя закат за курган,  
И тяжелую тащит телегу
Ломовая латынь молдаван.
 
Слышишь медных глаголов дрожанье?  
Это римские речи звучат.  
Сотворили-то их каторжане,  
А не гордый и грозный сенат.
 
Отгремел, отблистал Капитолий,  
И не стало победных святынь,  
Только ветер днестровских раздолий  
Ломовую гоняет латынь.
 
Точно так же блатная музыка,  
Со словесной порвав чистотой,  
Сочиняется вольно и дико  
В стане варваров за Воркутой.
 
За последнюю ложку баланды,  
За окурок от чьих-то щедрот  
Представителям каторжной банды  
Политический что-то поет.
 
Он поет, этот новый Овидий,  
Гениальный болтун-чародей,  
О бессмысленном апартеиде  
В резервации воров и блядей.
 
Что мы знаем, поющие в бездне,  
О грядущем своем далеке?  
Будут изданы речи и песни  
На когда-то блатном языке.
 
Ах, Господь, я прочел твою книгу,  
И недаром теперь мне дано  
На рассвете доесть мамалыгу  
И допить молодое вино.
1962
 
ВИЛЬНЮССКОЕ ПОДВОРЬЕ
 
Ни вывесок не надо, ни фамилий.  
Я все без всяких надписей пойму.  
Мне камни говорят: «Они здесь жили,  
И плач о них не нужен никому».  
А жили, оказалось, по соседству  
С епископским готическим двором,  
И даже с ключарем — святым Петром,  
И были близки нищему шляхетству,  
И пан Исус, в потертом кунтуше,  
Порою плакал и об их душе.
 
Теперь их нет. В средневековом гетто  
Курчавых нет и длинноносых нет.  
И лишь в подворье университета,  
Под аркой, где распластан скудный свет,  
Где склад конторской мебели,— нежданно  
Я вижу соплеменников моих,  
Недвижных, но оставшихся в живых,  
Изваянных Марию, Иоанна, Иосифа...  
И слышит древний двор  
Наш будничный, житейский разговор.
1963
 
СТРАННИКИ
 
Горе нам, так жили мы в неволе!
 
С рыбой мы сравнялись по здоровью,
С дохлой рыбой в обмелевшем Ниле.
Кровью мы рыдали, черной кровью,
Черной кровью воду отравили.
 
Горе нам, так жили мы в Египте!
 
Из воды, отравленной слезами,
Появился, названный Мойсеем,
Человек с железными глазами.
Был он львом, и голубем, и змеем.
 
Вот в пустыне мы блуждаем сорок
Лет. И вот небесный свод задымлен
Сорок лет. Но даже тот, кто зорок,
Не глядит на землю филистимлян.
 
Ибо идучи путем пустынным,
Научились мы другим желаньям,
Львиным рыкам, шепотом змеиным,
Голубиным жарким воркованьям.
 
Научились вольности беспечной,
Дикому теплу верблюжьей шеи...
Но уже встают во тьме конечной
Будущие башни Иудеи.
 
Горе нам, не будет больше странствий!
1942
 
ВОЖАТЫЙ КАРАВАНА
Подражание Саади
 
Звонков заливистых тревога заныла слишком рано,—  
Повремени еще немного, вожатый каравана!
 
Летит обугленное сердце за той, кто в паланкине,  
А я кричу, и крик безумца — столп огненный в пустыне.
 
Из-за нее, из-за неверной, моя пылает рана,—  
Останови своих верблюдов, вожатый каравана!
 
Ужель она не слышит зова? Не скажет мне ни слова?  
А впрочем, если скажет слово, она обманет снова.
 
Зачем звенят звонки измены, звонки ее обмана?  
Останови своих верблюдов, вожатый каравана!
 
По-разному толкуют люди, о смерти рассуждая,  
Про то, как с телом расстается душа, душа живая.
 
Мне толки слушать надоело, мой день затмился ночью!  
Исход моей души из тела увидел я воочью!
 
Она и лживая — желанна, и разве это странно?  
Останови своих верблюдов, вожатый каравана!
1966
 
ПОДРАЖАНИЕ МИЛЬТОНУ
Я — начало рассказа  
И проказа племен.  
Адским пламенем газа  
Я в печи обожжен.
 
Я — господняя бирка  
У земли на руке,  
Арестантская стирка  
В запредельной реке.
 
Я — безумного сердца  
Чистота и тщета.  
Я — восторг страстотерпца,  
Я — молитва шута.
1967
 
МОЛОДАЯ  МАТЬ
 
Лежала Настенька на печке,
Начфин проезжий - на полу.
Посапывали две овечки
За рукомойником в углу.
 
В окне белела смутно вишня,
В кустах таился частокол.
И старой бабке стало слышно,
Как босиком начфин прошел.
 
Ее испуг, его досада
И тихий жаркий разговор.
- Не надо, дяденька, не надо!
- Нет, надо! - отвечал майор.
 
Не на Дону, уже за Бугом
Начфин ведет свои дела,
Но не отделалась испугом,
Мальчонку Настя родила.
 
Черты бессмысленного счастья,
Любви бессмысленной черты, -
Пленяет и пугает Настя
Сияньем юной красоты.
 
Каким-то робким просветленьем,
Понятным только ей одной,
Слегка лукавым удивленьем
Пред сладкой радостью земной.
 
Она совсем еще невинна
И целомудренна, как мать.
Еще не могут глазки сына
Ей никого напоминать.
 
Кого же? Вишню с белой пеной?
Овечек? Частокол в кустах?
Каков собою был военный:
Красив ли? Молод ли? В годах?
 
Все горечи еще далёки,
Еще таит седая рань
Станичниц грубые попреки,
И утешения, и брань.
 
Она сойдет с ребенком к Дону,
Когда в цветах забродит хмель,
Когда Сикстинскую мадонну
С нее напишет Рафаэль.
1955
 
БОГОРОДИЦА
 
1
 
Гремели уже на булыжнике
Немецкие танки вдали.
Уже фарисеи и книжники
Почетные грамоты жгли.
В то утро скончался Иосиф,
Счастливец, ушел в тишину,
На муки жестокие бросив
Рожавшую в муках жену.
 
2
 
Еще их соседи не предали,
От счастья балдея с утра,
Еще даже имени не дали
Ребенку того столяра,
Душа еще реяла где-то
Умершего сына земли,
Когда за слободкою в гетто
И мать, и дитя увели.
 
3
 
Глазами недвижными нелюди
Смотрели на тысячи лиц.
Недвижны глаза и у челяди -
Единое племя убийц.
Свежа еще мужа могила,
И гибель стоит за углом,
А мать мальчугана кормила
Сладчайшим своим молоком.
 
4
 
Земное осело, отсеялось,
Но были земные дела.
Уже ни на что не надеялась,
Но все же чего-то ждала.
Ждала, чтобы вырос он, милый,
Пошел бы, сначала ползком,
И мать мальчугана кормила
Сладчайшим своим молоком.
 
5
 
И яму их вырыть заставили,
И лечь в этом глиняном рву,
И нелюди дула направили
В дитя, в молодую вдову.
Мертвящая, черная сила
Уже ликовала кругом,
А мать мальчугана кормила
Сладчайшим своим молоком.
 
6
 
Не стала иконой прославленной,
Свалившись на глиняный прах,
И мальчик упал окровавленный
С ее молоком на губах.
Еще не нуждаясь в спасенье,  
Солдаты в казарму пошли,
Но так началось воскресенье
Людей, и любви, и земли.
1956
 
Зарегистрирован

Простите, я плохо вижу днём. Позвольте, моя лошадь посмотрит на это. (c) Назгул от R2R
Ципор
Гость

email

Re: Вавилонская библиотека - Липкин
« Ответить #1 В: 04/06/04 в 05:04:21 »
Цитировать » Править » Удалить

Антрекот, а об авторе пару слов сказать можете? Кто такой?  
Стихи очень хорошие.
Зарегистрирован
Страниц: 1  Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать

« Предыдущая тема | Следующая тема »

Удел Могултая
YaBB © 2000-2001,
Xnull. All Rights Reserved.