Сайт Архив WWW-Dosk
Удел МогултаяДобро пожаловать, Гость. Пожалуйста, выберите:
Вход || Регистрация.
11/19/19 в 21:01:28

Главная » Новое » Помощь » Поиск » Участники » Вход
Удел Могултая « Анн Бренон. Истинный образ катаризма »


   Удел Могултая
   Сконапель истуар - что называется, история
   Материалы по катарам
   Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Предыдущая тема | Следующая тема »
Страниц: 1 2  Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать
   Автор  Тема: Анн Бренон. Истинный образ катаризма  (Прочитано 9417 раз)
Guest is IGNORING messages from: .
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« В: 08/28/07 в 19:24:47 »
Цитировать » Править

АНН   БРЕНОН
ИСТИННЫЙ  ОБРАЗ  КАТАРИЗМА
 
 
ПРЕДИСЛОВИЕ
 
  Катаризм с истинным лицом… Лицо, которое могло смотреть, глаза, в которых отражались страх, радость, доверие; уши, которые слышали проповеди, смех, крики страданий; рот, который мог говорить о сотнях повседневных дел и очень серьезно о Боге, который диктовал писарю диалектические аргументы, пересыпанные цитатами из Евангелия, или, еще чаще, излагал свои воспоминания в виде показаний перед Инквизицией…
  Катаризм с человеческим лицом, с живым лицом. Лица, которым уже шестьсот лет, кому больше, а кому меньше; лица расплывающиеся, незавершенные, скрытые в тени или в тумане, как и те средневековые манускрипты, где запечатлена память, сотканная из этих древних слов, правдивых или уклончивых, слов, выдающих слабости, сомнения и неуверенность, но также несущих незаменимые свидетельства.
  Чего здесь не будет - так это тщетных конструкций «наполненного пустотой воображения», по выражению Симоны Вэйль - которые возводили столько авторов с конца XIX столетия, фабрикуя мифологические, но, увы, коммерческие катаризмы. Не будет рассказов о спрятанных сокровищах, пиренейских Граалях, неизданных трудах Платона, буддистской и гиперборейской экзотики, или пошлого эзотерического оккультизма.  
  Эти сфабрикованные образы катаризма не являются лицами: они искажают истинное лицо. Мы не будем говорить здесь о «ложных образах катаризма». Это был исторический феномен, имеющий человеческое измерение, и из уважения, а почему бы и не из любви к этим людям, мы можем теперь попытаться вновь восстановить их человеческую реальность во всей ее невесомой и иррациональной тяжести. Эта их реальность существует в мире, параллельном миру смехотворных и безликих артефактов.
  Целью этой книги является, по меньшей мере, опровержение одного за другим всех старых фантазмов - как катарофильских, так и антикатарских - которые до сих пор кружат в современном восприятии, путем неустанных попыток открыть взгляду истинный образ жизни Церкви Добрых Христиан.
  И первым из этих лопнувших мыльных пузырей будет фальшивая «аура» таинственности, окружавшая катаризм. Уже в 1988 году у нас достаточно средств, чтобы понять эту религию. Вполне достаточно, если найти время, прочитать и изучить средневековые источники, разбросанные и считавшиеся пропавшими в течение многих столетий, но отныне известные, каталогизированные, и во многих случаях опубликованные и переведенные. Исторические исследования и работы на основе документов продемонстрировали нам, что ничего таинственного в катаризме нет.
  Это архаическая - хотя в определенном смысле и новаторская - форма христианства, буквально интерпретирующая предписания Евангелия, но с дуалистической точки зрения. Она знала периоды взлетов и падений, и просуществовала на довольно обширной территории от Малой Азии до Западной Европы с Х по XV века. Это течение, прекрасно распознаваемое в море средневековой ортодоксии, было организовано в независимые Церкви по модели раннего христианства: эти Церкви в общем и целом были связаны друг с другом тесными связями, но иногда различались по доктринальным вопросам.
  Последователи этого христианского течения, однако, недвусмысленно определяли себя как прямых и единственных наследников аутентичного послания Христова. Это была Церковь Добрых Христиан, или Истинных Христиан, Добрых Людей, противопоставляемая узурпаторской Римской Церкви. По укоренившемуся литературно-историческому обычаю, для ее обозначения теперь принято употреблять термин «катары». Это была отдельная Церковь, со своими таинствами, экклезиалогией, метафизикой, верными, клиром и моралью Спасения.
  Ее метафизика и экклезиалогия известны нам по двум теологическим трактатам, один из которых происходит из Северной Италии (Книга о двух началах, найденная во Флоренции и впервые опубликованная отцом Дондейном в 1939 году), а второй, возможно, из Каркассэ, но это всего лишь гипотеза (Анонимный Трактат, частично содержащийся в опровержении, написанном Дюраном де Хуэска, вальденским полемистом, перешедшим в католицизм, и найденный в двух копиях - в Праге и в Национальной Библиотеке Парижа все тем же отцом Дондейном, но опубликованный Кристин Тузерье в 1961 году). Метафизика и экклезиалогия известны нам также по многочисленной литературе «идеологической борьбы», созданной католическими интеллектуалами, цистерианцами и братьями-проповедниками, вступавшими в дискуссии, в том числе и публичные, с тезисами катарских докторов, несомненно, «основанными на Писании». Для того, чтобы быть эффективными и приводить убедительные аргументы, католические полемисты должны были знать, о чем они говорят, и потому совершенно не следует сбрасывать со счетов этот тип источников. Один из авторов этих «антиеретических Сумм» в прошлом был катарским иерархом, обратившимся в католицизм и ставшим инквизитором: Райнерий Саккони.
  И катарские, и антикатарские трактаты в основном происходят из Северной Италии. Доктрина же Церкви Добрых Христиан хорошо нам известна по трем Ритуалам - прежде всего, по Латинскому Ритуалу, копия которого была прикреплена к Книге о двух началах, но также и по двум другим Ритуалам на окситан, один из которых, по-видимому, происходит с Юга, с территории современных французских департаментов Арьеж или Од (копия этого Ритуала была прикреплена к Катарской Библии, находящейся в Муниципальной Библиотеке Лиона), а второй, скорее всего, из провансальско-альпийского региона (фрагмент Дублинского Ритуала). Кроме того, сами реестры Инквизиции дают нам всевозможную информацию о социологии и этнологии «живого» катаризма на территории трех главных регионов Окситании: графств Фуа и Тулузского и виконств Тренкавеля - Каркассон, Альби и Разес.
  Можно сказать, что теоретический катаризм лучше известен нам по северо-итальянским источникам; но катаризм семейный, человеческий, катаризм, живший в менталитете и сердцах, мы знаем лучше по Окситании. Однако, фрагменты проповедей совершенных катаров Лаурагэ, сохранившиеся благодаря показаниям перед Инквизицией, как и догматические положения окситанских Ритуалов, не особенно разнятся от этих великих теологических трактатов. Тем не менее, ясно, что больше всего богатых документальных источников сохранилось именно об окситанском катаризме, и потому мы лучше знаем о его историческом развитии.
  Такова дорога - возможно, с приключениями - куда я вас приглашаю. Это не будет детальное описание крестового похода против Альбигойцев, или история завоевания и постепенной аннексии Юга Франции централизованной королевской властью: Эпопея катаров Мишеля Рокеберта (в пяти томах) вполне определенно, ясно и четко описывает эти события, и я буду на нее ссылаться.
  Итак, я приглашаю вас оставить ложные пути мифологических идей прошлого, чтобы шаг за шагом узнать это религиозное меньшинство, задушенное Историей, во всей его аутентичности, различить его специфику в пульсирующем и вибрирующем контексте средневекового христианства, намного более сложного, подвижного и гибкого, чем это обычно представляется. Приглашаю прислушаться к эху стука посохов Добрых Людей, раздававшихся на мостовых бургад или в коридорах замков, в городах и весях. Приглашаю поискать отзвуки памяти, застывшие в словах верующих, увлеченно следовавших за теми, кого они любили, по дороге их рвения и веры, и нередко плативших за это жизнью. Вот это истинное лицо, лицо самих катаров, которое мы можем различить в зеркале, отполированном текстами и временем.
 
 
 
ПЕРВАЯ   ЧАСТЬ
СРЕДНЕВЕКОВОЕ ХРИСТИАНСТВО
 
ОТКРЫВАЯ ГОРИЗОНТЫ…
 
  Первые идеи, вышедшие из лагеря историков, изображали катаризм очень односторонне, сводя его к какому-то необъяснимому экзотическому цветению в маленьком окситанском садике на острове, посреди неподвижного, застывшего океана средневековой религиозности. Таким образом, катаризм представляли как некий изолированный феномен, вне пространства, времени и истории.
  Также очень часто наблюдалась тенденция ассимилировать катарскую мысль и Окситанию. С одной стороны, это понятно, поскольку Церкви Добрых Христиан известны нам лучше, благодаря инквизиторским источникам и хроникам репрессий, именно в этом регионе, чем в остальной Европе. С другой стороны, пост-романизм и пост-романтизм объединили катаров и трубадуров и подняли на щит мечту о средневековой цивилизации радостей жизни и толерантности, существовавшие на Юге современной Франции. Однако, катаризм был распространен по всей Европе, от Балкан до пролива Ла-Манш (не говоря уже об их безуспешных попытках проникнуть на Британские острова…) и даже, частично, в Малой Азии, где они, по-видимому, предпочитали места оживленного торгового обмена.
  Катаризм был, по сути, христианским движением, одним из многих, хотя и уникальным, вдохновленных пылким спиритуализмом и непрерывно сотрясавших доминировавшую догматику Римской Церкви от золотого века Каролингов до протестантской Реформы.
  Потому необходимо решиться открыть великие горизонты катаризма и бесстрашно устремить взгляд на пространства европейской истории X-XV веков.  
 
I
ПУЛЬСИРУЮЩИЙ И ВИБРИРУЮЩИЙ КОНТЕКСТ  
 
  Начиная с эпохи Тысячелетия, то есть, с того момента, с которого появляются интересующие нас документы, когда католический монашеский чин, запершись в престижных аббатствах, занимался интеллектуальными и философскими изысками, а священнический чин, сельские и городские попы, преимущественно жили в атмосфере всеобщего бескультурья, христианский народ был охвачен волнениями и поисками возврата к евангельским идеалам бедности, чистоты нравов и проповедей Слова Божьего.
  И клирики, и светские люди, снимались с насиженных мест и проповедовали. Некоторые такие движения были индивидуальными инициативами, некоторые были позитивно восприняты Римской Церковью (Роберт д’Арбриссель и орден Фонтенвро, Франциск Ассизский и братья-минориты, Доминик де Гусман и братья-проповедники). Были среди них и диссидентские движения, призывавшие к реформам, как в области догматики, так и нравов, из которых начала формироваться контр-Церковь. Кто-то из этих диссидентов вдохновлялся проповедями Иоахима Флорского об Апокалипсисе и доходил даже до «революционного» экстремизма, с его классовыми и социальными эксцессами, а кто-то оставался исключительно на дороге надежд на Царство Небесное.
   
ОБНОВЛЕНИЕ В СРЕДЕ КАТОЛИЧЕСКИХ ИНТЕЛЛЕКТУАЛОВ
 
  В ходе грегорианской Реформы, которая тала первой попыткой католической Церкви на переломе XI-XII веков ответить на первые проблемы, возникшие в Западном христианстве после установления мира в Европе, бенедиктинцы и цистерианцы жили изолированно, укрывшись за стенами своих аббатств - сначала романских, потом готических - и за «деревянным языком» своей церковной латыни.
  На уровне простого христианского народа наиболее видимым эффектом грегорианской Реформы стала регламентация брака: сожительство без таинства приходских церковных служителей было так же жестко запрещено, как настоятельно устанавливался брак в качестве таинства для мирян. Однако бескультурье низшего клира продолжало оставаться повсеместным явлением.
  Конечно же, новый, рожденный Реформой монашеский орден цистерианцев выявлял в первой половине XII века больше активности, чем старый престижный орден Клюни, где бенедиктинцы преимущественно удовлетворяли свое стремление к искусству - роскошной архитектуре и украшениям своих огромных аббатств, красочным и тонким миниатюрам в манускриптах, переписываемых в их scriptoria - и стремление к теологическим исследованиям, рефлексиям, комментариям, глоссам и толкованию Писания, которыми они неустанно снабжали эти самые scriptoria - огромные мастерские-библиотеки, где монахи-переписчики сменяли монахов-мыслителей.
  Орден Сито был основан с двойной целью: некоторого упрощения в стиле и манере бытия, по сравнению с роскошью и избытком бенедиктинцев, а также вовлечения монахов в проповедничество христианскому народу, и особенно против еретиков. Потому что еретики к тому времени уже появились. Прекрасным примером цистерианского вмешательства в дела мира может служить кампания Бернарда из Клерво, «светоча Сито», будущего святого Бернарда, который, в сопровождении хрониста Жоффруа д’Ауксерре, совершил турне по Альбижуа и Тулузэ в середине XII столетия с проповедями против предположительно арианской ереси монаха Генриха. Однако в тех землях святой Бернард встретил еретиков нового поколения, и в своей среде стал называть их «Альбигойцами». Поскольку «в полевых условиях» он не смог найти достаточно убедительных аргументов против них, то опроверг их тезисы письменно, позже, в тишине своего бургундского аббатства, в проповеди против «ариан» или «ткачей» (вторая проповедь in сanticam).
  Пастырская деятельность цистерианцев, как одна из первых попыток реакции католической Церкви на духовные искания христианского народа, была не очень хорошим ответом: эти духовные искания требовали чего-то более пылкого и непосредственного.  
 
НОВАТОРЫ СРЕДИ КЛИРА В ПОЛЕВЫХ УСЛОВИЯХ
 
  Тем временем цистерианский монах из Калабрии Иоахим Флорский во второй половине XII столетия на кончике своего пера кое-какие ответы, ставшие достаточно серьезными аргументами в ту эпоху, когда духовные поиски христианского народа происходили и вне строго ортодоксальных путей. Он получил понтификальное разрешение оставить свою должность аббата ордена Сито, чтобы, поразмышляв в одиночестве, написать и отредактировать пророческий комментарий к Апокалипсису: Вечное Евангелие.  
 
 
  Иоахим Флорский был человеком ортодоксии; он решительно противостоял еретикам – «патаринам» Калабрии; он, конечно, никогда даже не воображал себе, какой отзвук найдут его идеи, более или менее правильно понятые, среди алчущих Бога, к чему они их приведут. Он описывал время в терминах Троицы, и провозгласил, что после эпохи откровения Отца и второй эпохи откровения Сына, которая подходит к концу, грядет эпоха Духа Святого, эпоха мира и любви. Его ученики и комментаторы добавили к его идеям множество размышлений и конкретных деталей, после чего, практически независимо от личности автора, стали зваться «иоахимитами». Начиная с XIII столетия, «иоахимизм» породил целые течения религиозной экзальтации, которые пытались выяснить будущую судьбу мира.
  Это был, можно сказать, наиболее оригинальный и конкретный вклад ордена Сито в построение обновленного христианства…
   
Однако на переломе  XI и XII столетий скромный священник из Западных Марок, Роберт д’Арбриссель, вопреки своим епископальным властям и побуждаемый великим ветром грегорианской Реформы, который в то время еще не утих, увлек за собой целые толпы в поход за евангельскими идеалами. Толпы оборванцев, мужчин и женщин, - конечно же, это вызвало скандал. И когда он получил разрешение основать собственный монашеский орден в Фонтенвро в 1101 году, то встал во главе двойного аббатства – мужчины и женщины жили теперь раздельно, в монашеских домах, и женские дома возглавляли аббатисы. Новый скандал продолжался недолго, но он был симптомом новой религиозности, стремления женщин к духовным поискам. Фонтенвро вскоре стало изысканным убежищем великих дам. Однако на этом событии виден отпечаток порыва женщин к более или менее спонтанным, но всегда ревностным движениям, которые Рим иногда упускал из-под своего ортодоксального контроля.  
 
МИРЯНЕ, КОТОРЫЕ СРЫВАЛИСЬ С МЕСТА И ПРОПОВЕДОВАЛИ
 
  В кипящем бульоне духовных поисков, характерном для этой эпохи, когда люди бродили по дорогам паломничеств и пускались в народные крестовые походы, миряне часто превосходили профессиональный клир в своем рвении и стремлении к более живой духовности.
  XI столетие стало временем постепенного установления мира: утихали последние «варварские» набеги, вторжения венгров и викингов; настало время демографического роста и экономического развития. Вырубались леса, чтобы сеять зерно и основывать села, появлялись технические новшества, такие, как водяная мельница и плуг, имевшие позитивный эффект для сельского хозяйства. Феодальный порядок установился, однако города уже начали приобретать свой нынешний облик и становиться центрами торгового обмена.
  Появился обычай бродяжничать; вместе с вагантами - бродячими монахами, покинувшими монастырское затворничество, полурасстригами, полужонглерами, сочинявшими латинские вирши о любви к Богу и вину - ходили и отдельные крестьяне, и группы людей, и даже целые толпы срывающихся с мест христиан: паломничество в Рим, в Святую Землю, в Сант-Яго-де Компостелла, и, наконец, крестовые походы. Вначале походы рыцарей, затем бедняков…
  А в дороге они разговаривали. Странник, приходивший в деревню и просившийся переночевать, часто приносил новости, другие мнения. Он не боялся критиковать нерадивость приходских священников и жадность высшего клира. И он мог задавать неудобные вопросы о Спасении…
  Были среди них люди, умевшие говорить о Боге просто и доходчиво. Таким был Роберт д’Арбриссель, но были также и другие клирики, которые уже не оставались в таких хороших отношениях с Римской Церковью: Пьер де Брюи, монах Генрих, сам Арнольд из Брешии, поднявший на восстание жителей Рима. Арнольдисты, от которых впоследствии пошли Ломбардские бедняки, проповедовали универсальное священство верных. Рубикон был перейден, когда на это отважился скромный крестьянин из Шампани, Лиотар, в первые годы XI столетия: миряне снимались с мест и проповедовали Слово Божье без посредников. Они проповедовали своими словами, громко и уверенно, и собственным примером.
  В Милане, начиная с XII столетия, зарождается движение гумилиатов, которое поначалу было всего лишь собранием благочестивых мирян, желающих практиковать предписания Евангелия. В XIII столетии часть этого движения вернулась в лоно Римской Церкви и стала основой движения «католических Бедных», куда вступали и обращенные вальденсы; другая же его часть присоединилась к Ломбардским беднякам.
   
ВАЛЬДЕНСЫ: СЛОВО И БЕДНОСТЬ
 
  Движение вальденсов является прекрасным примером проявления скрытого евангелизма средневекового христианского населения. В нем словно бы сошлись воедино все духовные стремления конца XII столетия - идеал бедной и чистой жизни и ответ на проблему жажды Слова Божьего. Основатель, по которому названо движение, - возможно, мифический - был богатым купцом из-под Лиона, скорее всего, по имени Пьер. Пьер Вальде или Вальдо - абсолютный предшественний подобного демарша Франциска Ассизского тремя десятилетиями позже. О мифичности Пьера Вальдо можно поставить вопрос, как и о том, не является ли его биография ретроспективной копией источников. Но ответа на этот вопрос у нас нет.
  Из того, что нам известно, Пьер Вальдо из Леона раздал свое имущество бедным в присутствии архиепископа Лионского. Третью часть имущества он оставил жене и двоим дочерям, которые (не случайно) вступили в орден Фонтевро. Что касается мотивов его обращения, состоявшегося около 1170 года, то это были размышления над пассажем из Евангелия от Матфея (19, 21): «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною».
  И Вальдо стал последователем Христа в абсолютной бедности. Он просил милостыню и проповедовал у порталов церквей. В то же самое время, и это очень важно, он использовал остатки своего богатства для немедленного перевода с латыни на «вульгарный», народный, понимаемый всеми (скорее всего, франко-провансальский лионского региона) язык двумя учеными клириками отрывков из Писания. Так открылась возможность для прямого восприятия Слова Божьего простыми верующими, которые раньше слышали только его отзвуки, скупо уделяемые им священниками в проповедях. Открылась также возможность и для проповеди этих святых Евангелий в гуще христианского народа, не знавшего латыни, и в большинстве своем неграмотного, но всем сердцем воспринимавшего вечный хлеб Слова, ставшего теперь доступнее благодаря переводам.
  Вокруг Вальдо собрались Лионские Бедняки - его последователи, мужчины и женщины, проповедовавшие, обращаясь к толпам на площадях, пока, наконец, архиепископ Гвишард не прогнал их из Лиона. В 1179 году Александр III по-отечески принял вальденсов на Латеранском соборе «в их евангельской бедности», но посоветовал им слушаться решения архиепископа. По этому поводу клирик Уолтер Мэп, встретив Лионских Бедняков, написал в своей хронике:  
 
  «Они не имеют постоянного жительства, ходят по дорогам по двое, босые, одетые только в шерстяную тунику. Не имея ничего, они всем владеют сообща, как апостолы. Нагие, они служат Христу нагому».
 
  В таких же обстоятельствах Лионские Бедняки впервые встретились с Ломбардскими бедняками. Но хотя Пьер Вальдо в марте 1180 года согласился произнести исповедание веры, которого потребовали от него архиепископ и папский легат, Генрих из Клерво, четко отрекаясь от всякого арнольдизма и всякого дуализма, тем не менее, все вальденсы скопом были отлучены от Церкви, потому что не хотели отказываться проповедовать. И тогда загорелись первые костры. Вальдо ответил на это парафразой из Деяний Апостолов: Melius obedire Deo quam hominibus (лучше покоряться Богу, нежели человекам). Этим все было сказано, или почти все. Вальденскому движению, основанному в жажде бедности и проповедей, и отныне объявленному еретическим (Веронский собор 1184 год), не оставалось ничего, как отвергнуть Церковь и радикализироваться. Понемногу вальденсы, встречаясь с более «жесткими» движениями, как Ломбардские бедные в начале XIII столетия или гуситы в позднее Средневековье, воспринимали и их отказ от церковной иерархии и монашеского сословия, и считали недейственными таинства, уделяемые недостойными священниками, и отрицали индульгенции и Чистилище. Но с самого начала своего движения, они тщательно придерживались предписаний Нагорной Проповеди: отказывались от всякого насилия, лжи, клятв…
  На рубеже XII-XIII столетий некоторые вальденсы примирились с Римом, и, сгруппировавшись вокруг Дюрана де Уэски и Бернарда Прима, вместе с некоторыми ломбардскими гумилиатами, сформировали движение Католических Бедных, будущий инкубатор для доминиканцев. Но движение Вальдо, в начале объявленное простой дисциплинарной схизмой некоторых слишком благочестивых мирян, желающих любой ценой проповедовать и слушать Слово Божье, а потом переведенное в ранг доктринальной ереси, вальдеизм, распространился по всей Европе, пережил Средние века, и, несмотря на Инквизицию, влился в протестантскую Реформу.
Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Re: Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Ответить #1 В: 08/28/07 в 19:26:03 »
Цитировать » Править

II
КАТАРЫ СРЕДИ СВОИХ СОБРАТЬЕВ  
 
  Катаризм без труда вписался в контекст духовных исканий описываемой эпохи, где то и дело выныривали бродячие клирики или миряне, желающие следовать за Христом в Его евангельской бедности и жаждущие Слова Божьего. Комментаторы - начиная с XVII столетия – часто ассимилировали или по крайней мере сближали катаров и вальденсов как два «братские» движения. Они действительно были братьями, враждующими братьями, но, тем не менее, братьями, вскормленными одним и тем же вдохновением, одной и той же новой надеждой.
Дело в том, что это великое и разнообразное движение, каким было средневековое христианство, являлось – если мы попробуем описать его изнутри – движением беспорядочным, мятущимся и абсолютно искренне тянувшимся как к ортодоксальным святым, так и к ересиархам. Возможно, Римская Церковь использовала это явление на очередном повороте Истории, основывая нищенствующие ордена, Братьев-проповедников и Меньших братьев, короче говоря, попыталась сравнять счет. И некоторые говорят, что история еретика Вальдо – это ретроспективное отражение инициатив Доминика де Гусмана и, особенно, Франциска Ассизского…
Правда также и то, что нищенствующие ордена, больше других воплощающие пульсацию будущего христианства, послужили для Римской Церкви инструментом реконкисты против двух наиболее опасных на то время «ересей» - катаризма и вальдеизма.
 
СТРАНСТВУЮЩИЕ ПРОПОВЕДНИКИ ЕВАНГЕЛИЯ
Катаризм был евангелизмом: буквальным следованием заповедям Христовым, и особенно, как в общем, это было характерным и для вальдеизма, предписаниям Нагорной Проповеди. Это был один из центральных пунктов катаризма. Сторонники абсолютного ненасилия, они отказывались лгать и клясться, и представали перед христианским народом, как бедные странствующие проповедники, несущие Слово Божье.  
Они брали на себя право проповедовать Евангелие, не заботясь о разрешении официальной Церкви, а также право переводить Евангелие с латыни. То, как Уолтер Мэп описал в 1179 году первых вальденсов, можно без труда отнести к катарским проповедникам: они по двое обходили города и деревни, не имея ничего, кроме черных одежд и Евангелия на поясе.
Их способ проповедования, как мы можем судить из робких воспоминаний тех, кто свидетельствовал перед Инквизицией, и из их собственных трактатов, дошедших до нас, был комментариями к Святому Писанию. Уже этого одного достаточно, чтобы разрушить неверные, но широко распространенные представления о катаризме, как о чем-то экзотическом: в абсолютно христианские Средние века катары проповедовали исключительно христианское Писание. В катарских проповедях нет ни одной фразы из обильной манихейской религиозной литературы, хотя она была очень распространена на Востоке (и переводилась даже на китайский). И конечно же, не стоит там искать никаких следов учения Будды…  
И эти проповедники были грозными конкурентами для клириков Церкви Римской, потому что они прекрасно, наизусть знали авторитетные тексты Писания и умели их использовать.  
 
КАТАРСКАЯ БИБЛИЯ
Эта Библия, святая Книга, которую носили с собой странствующие проповедники, и которая представляла собой фундамент их учения, часто ассоциируется у современных историков с Евангелием от Иоанна. Но эта Книга, несомненно, была более толстой.
Мы также обладаем очень точной информацией о ее содержании, потому что среди многочисленных средневековых «Библий» на окситан, дошедших до нас, можно выявить рядом с пятью вальденскими Библиями одну аутентичную катарскую Библию. Потому что в той же самой копии после текста Библии следует текст Ритуала servici, передачи священной молитвы и consolament – таинств и церемоний собственно Церкви Добрых Христиан. Эта рукопись называется Лионским Новым Заветом (рук. РА 36 муниципальной библиотеки этого города), за текстом которого следует Ритуал на окситан.
Это полный текст Нового Завета, состоящий из четырех Евангелий, Деяний Апостолов и канонических Посланий. Рукопись можно со всей определенностью датировать второй половиной XIII столетия. Ее происхождение можно локализировать благодаря лингвистическому анализу – это юг графства де Фуа или же бывшее виконство Каркассон. Интересно отметить, что катарский евангелизм основывался на тех же базовых текстах Писания, что и у вальденсов, потому что дошедшие до нас более поздние вальденские Библии (XIV- начало XV веков) – это тоже тексты Нового Завета, как, впрочем, и остальные Библии на «старопровансальском». Они точно не идентифицированы и могли бы принадлежать к любому христианскому течению того времени. Библия, переводившаяся на «народный» язык с конца XII столетия до начала XV столетия – это Новый Завет. Духовное обновление, породившее подобные движения в сердце христианства, было основано на послании Христа. В этом отношении катаризм нисколько не отличался от остальных таких же наступательных движений.
Несомненно, что отрывки из Писания, которые Вальдо из Лиона в конце XIIстолетия перевел на свои последние денье на лионский диалект, были теми же самыми новозаветными текстами. Вальденские Библии XIV столетия содержат, в общем-то, и кое-какие фрагменты и Ветхого Завета, всегда одни и те же: Книги Мудрости (Экклезиаст, Псалмы, Песнь Песней и так далее). Следует отметить, что единственный экземпляр катарской Библии, которым мы располагаем, не содержит этих текстов. Однако Книги Мудрости были одними из немногих ветхозаветных текстов, встречающихся у катаров – это обнаруживается при сравнении реестров Инквизиции и катарских трактатов.
Но следует сказать, что катарская и вальденская версии Библии совпадали не полностью. По всей видимости, латинский (или греческий?) оригинал, с которого делались переводы на окситан, сравнивался с одной и той же старинной упорядоченной версией Нового Завета – Вульгатой святого Иеронима, официальной Библией романского католицизма на протяжении многих столетий. Но отталкиваясь от одного и того же оригинала, переводы катаров и вальденсов различались между собой, и это не было простой лингвистической проблемой. Катары и вальденсы по-разному понимали переводимый ими текст. Катаризм и в самом деле был своеобразным прочтением Святого Писания, в то время, как все остальные – вальденсы и католики – были согласны в понимании текста. Но мы еще вернемся к этому пункту.  
 
ТЕОЛОГИ НА СРЕДНЕВЕКОВЫЙ МАНЕР
Эти катарские проповедники с Книгой в руке несли христианскому народу связное и непосредственное послание Писаний, своей жизнью и нравами на практике демонстрировали чистоту и ригоризм апостольского способа жизни. Такой чистоты требовал, например, крестьянин Лиотар, живший немного спустя 1000 года. Ту же чистоту практиковали в конце XII столетия вальденсы, миланские гумилиаты, римские арнольдисты. Таким было требование времени.
Катары играли первую скрипку в «евангельском пробуждении» той эпохи; в бедности следовали бедному Христу, более, чем кто либо, воскрешали формы жизни раннехристианской Церкви. И они выражали свою точку зрения как письменно, так и, конечно же, устно – потому что в Средние века писаный текст был отзвуком произносимого. Они действовали согласно принятому в то время процессу изложения мысли, где каждый абзац, каждый новый уровень объяснения сопровождались двумя или тремя цитатами из Писания. Это средневековый способ интеллектуального дискурса в рамках схоластических правил.
Катарские доктора, писавшие трактаты или тезисы трактатов, дошедшие до нас, руководствовались строгой и совершенной логикой, медленно, но верно доказывая свои тезисы: средневековое мышление редко выходило за пределы «охранной зоны» Святого Писания:  
 
De duobus autem principiis ad honorem Patrem sanctissimi volui inchoare (Во славу Наисвятейшего Отца, я хочу приступить к моему рассуждению о двух началах), отрекаясь от веры в одно Начало… Мы можем начать следующим образом: или существует только одно Первое Начало, или более чем одно?...Действительно, если есть лишь одно начало, и не больше, как говорят непросвященные, тогда, по необходимости, Оно должно быть либо благим, либо злым. Но, конечно же, не зло, так как тогда от Него проистекало бы только зло, но не благо - как говорит Христос в Евангелии Благословенного Матфея: "А худое дерево приносит и плоды худые: не может древо доброе приносить плоды худые, ни древо худое приносить плоды добрые." (Мт, 7, 17). И Благословенный Иаков сказал в своем Послании…»
 
Уже первые строки катарского трактата Книга о двух началах задают тон. Это изложение мысли на средневековый манер, в дискурсе, переполненном цитатами из Писания. Однако, Римской Церкви было достаточно трудно искоренить логику этого дискурса…
Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Re: Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Ответить #2 В: 08/28/07 в 19:27:53 »
Цитировать » Править

III
КАТАРЫ ОДНИ ПРОТИВ ВСЕХ  
 
Даже при кратком сравнении катарской и вальденской Библий видна огромная разница: независимо друг от друга, катары и вальденсы испытывали необходимость в том, чтобы работать над параллельными переводами Нового Завета. И результаты их трудов несхожи друг на друга ни по форме, ни по содержанию, потому что мотивация этих двух великих движений диссидентского евангелизма не была одной и той же.
Filius hominis… Сын Человеческий; lo filh de l’ome, сказано в переводе катарского текста. Lo filh de la vergena, Сын Девы, переводит вальденский текст, что может звучать немного анекдотично. Verbum…Слово пролога Евангелия от Иоанна, переводится как: lo filh, Сын, в вальденской Библии. Катарский текст говорит: la paraula, Слово, аналог греческого Логос. Является ли эта разница в переводе простым следствием того, что катарский перевод более строгий по отношению к латинскому тексту.
Последуем дальше за их переводом Евангелия от Иоанна: et sine ipso factum est nihil quod factum est (Ио. 1, 3), говорит католическая Вульгата (и без Него ничто не начало быть, что начало быть). E alcuna cosa non es faita sença lui… или …e nenguna causa non son fach sense el переводят вальденские Библии Гренобля или Карпентра, а также окситанская Библия неизвестного происхождения, датируемая концом XIII столетия (рук. Б.Н. фр. 2425). А катарский перевод просто и ясно, безо всяких прикрас говорит иначе: …e sense lui es fait nient (и без Него ничто стало быть).
Остановимся же на этом стихе из Евангелия от Иоанна: для вальденсов и католиков «nihil» - это «ничто из», а в катарском переводе «nihil» это nient, ничто, небытие – одна из основ их дуалистического прочтения Писания. Если вальденсы искали только способ, как точно и искренне передать в сердца людей предписания Евангелия, чтобы народ христианский мог лучше следовать дорогой Христовой, то катары устанавливали фундамент, на котором камень за камнем возводили совсем другую религиозную конструкцию: дуалистическое христианство.  
 
ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ ПРОПОВЕДНИКИ
Катары не были светскими людьми, которые срывались с места, чтобы проповедовать Евангелие на дорогах и площадях; за ними не следовали в экзальтации огромные толпы в лохмотьях, состоящие из мужчин и женщин. То, что они проповедовали, было не просто реформой нравов клира, не просто призывом к верным следовать прямой речи Евангелия. Это было увещевание вернуться к чистоте Церкви апостолов, которой была не узурпаторская Римская Церковь, а их собственная, Церковь Добрых Христиан.
Катарских проповедников нельзя рассматривать как мирян, присвоивших себе право проповедовать без понтификального разрешения – это настоящие христианские «клирики», со своими богословскими школами, обученные святым Евангелием и облеченные в таинство, дававшее им право проповедовать и распространять евангельское и дуалистическое послание. В этом нет ничего от индивидуального или коллективного феномена просветления и спонтанных проповедей. Катарские проповедники были профессионалами, грозными для Рима именно из-за их высокой теологической культуры и умения использовать аргументы «основанные на Писании». Было абсолютно невозможным, чтобы какой-нибудь приходской сельский священник мог противостоять им; это было чрезвычайно трудно даже для высокопоставленных католических прелатов или цистерианских аббатов… Потому, чтобы противодействовать железной логике Добрых Христиан и их науке Писания, католические интеллектуалы тоже должны были создать особые школы антикатарской контр-пропаганды, изложенной в Суммах против еретиков, написанных такими специалистами, как Алан Лильский, Монета Кремонский, Петр Веронский…
Добрые Христиане проповедовали, путешествуя по дорогам по двое, только после того, как они получали достаточное образование, чтобы это делать, и облекались в таинство, позволявшее им это делать. Хронист Гийом де Пюилоран сообщает о реакции рыцаря Понса Адемара де Рудейля после окончания доминиканской проповеди:
 
«Мы никогда бы не поверили, что Рим может найти многочисленные и убедительные аргументы против этих людей!»
 
ЛОГИКА ЦЕРКВИ БОЖЬЕЙ
«Этих людей», катаров, Добрых Христиан, фактически проповедовавших другую версию христианства. Их наука, их непринужденность и практика Писаний не были лишены оснований; их фундаментом была теологическая мысль, убедительная и четкая логика; но этот фундамент был основан на метафизике и эсхатологии радикально иной, чем римский католицизм или «реформаторский» евангелизм вальденсов. Катаризм был христианской религией, основанной на дуалистической интерпретации Евангелий.
Если катарская Библия состояла только из Нового Завета, так это не потому, что они, как вальденсы, просто предпочитали послание Христа, послание бедности и универсальной любви, новое Откровение, исходящее из Ветхого Завета и продолжающее его. Они не считали, как вальденсы, что предназначением Нового Завета является лучшая адаптация Ветхого Завета к новому времени. Их Библия состояла исключительно из Нового Завета не потому, что они пытались, как Иоахим Флорский, возложить надежды на эпоху Святого Духа, которая грядет на земле после эпохи Отца «Ветхий Завет» и Сына (Откровение послания Христового и основание христианской Церкви). Катары отвергали Ветхий Завет как историю создания этого мира лживым Богом, Иеговой/Яхве, Сущим, Богом гнева, в котором они видели проявление злого начала. Новый Завет же, наоборот, был для них тем христианским откровением, на котором они строили свои метафизические конструкции.
Катары, дуалистические христиане, фактически верили в два творения, исходящие от двух начал, согласно логике, которая сразу же видна в начале пролога Книги о двух началах: доброе дерево не приносит дурных плодов, а дурное дерево – добрых плодов. Отсюда следовал логический вывод, что видимый мир, где господствует разрушение, смерть и зло, не может быть творением Бога любви, провозглашенного Христом: «Царство Моё не от мира сего…» (Ио. 18, 36).
Вооруженные этой логикой, полностью исходящей из Нового Завета, проповедники катаров и их ученые, авторы теологических текстов, никогда не пытались ни реорганизовывать Римскую Церковь, ни вступать с ней в сделку. Она была для них лживой Церковью, порожденной лживым богом мира сего для искажения послания Христа. Они воспринимали себя как прямых наследников апостолов.
 
«В час вечерни, когда мы вернулись с виноградников и решили выпить, то расселись возле огня, а еретик начал проповедовать. Он сказал… что никто не сможет спастись, не будучи принятым в их секте и их вере; что вера Церкви Римской не стоит ничего, но только их вера имеет ценность, потому что они одни, как он сказал, следуют путем Иисуса Христа…»
 
Эта небольшая цитата принадлежит Гийому Эсканье из Акса (Ле Терм), дающему показания в начале XIV века перед инквизитором Жаком Фурнье, епископом Памье. Допрашиваемый употребляет такие слова, как «еретик», «их секта», «как он сказал», чтобы защитить свою подвергаемую сомнению ортодоксальность, но это ничего не меняет в сути самого свидетельства.
 
КАРАУЛ! МАНИХЕЙЦЫ!
Мы еще будем иметь возможность вернуться к религии катаров, ее фундаментальным принципам и проявлениям. Ее можно изучить по документам, описанным мною выше, в предисловии, а также по прекрасным франкоязычным работам – книгам Рене Нелли, который извлёк из дуалистических трактатов суть философии катаров, и Жана Дювернуа, в мельчайших подробностях расписавшего экклезиологию и практику Церкви Добрых Христиан в первом томе своей «Суммы» о катарах – «Религии».  
Но уже достаточно этих первых замечаний, чтобы в общих чертах определить катаризм не только как характерное для своего времени религиозное течение, но и как нечто особенное и хорошо различимое на фоне общего евангельского оживления в постгрегорианском христианстве. Современники это тоже прекрасно понимали. Если католические клирики предпринимали всё возможное для опровержения этой опасной для доминирующей Церкви доктрины, основанной на Евангелии и являющейся частью огромного духовного порыва христианского народа к более чистому и непосредственному христианству, то другие евангелические течения, выступавшие против Рима в конце XII – начале XIII столетия, особенно вальденсы, тоже пытались отмежеваться от этих «абсолютных еретиков», как называли христиан-дуалистов.
Если посмотреть на исповедание веры, которое произнес Вальдо перед архиепископом и папским легатом в марте 1180 года, то заметно, что его целью было подтвердить католическую ортодоксию этого исповедания, особенно по отношению к дуалистическим тезисам. И фактически повсюду и всегда – за исключением конца Средневековья, когда консенсус против Инквизиции возобладал над догматическими различиями – вальденсы противостояли катарам.
Это противостояние, бывало, происходило в общественных местах, особенно в Окситании, во времена свободного общения и обмена религиозными мнениями, до крестовых походов и Инквизиции, на переломе XII – XIII столетий, когда организовывались «спорные конференции» между катарскими и католическими проповедниками; католиками и вальденсами; катарами, католиками и вальденсами, и даже катарами и вальденсами. Там происходил обмен идеями и аргументами, а удары наносились цитатами из Евангелия – ведь в то время всякие публичные дебаты были только на религиозные темы, потому что социальная культура была религиозной. Однако эти дебаты были даже более страстными, чем современные дискуссии между политическими партиями в нашем светском обществе, потому что подобные диспуты требовали абсолютного, тотального вовлечения. Но это вовсе не означает, что такие дискуссии были лишены иронии и юмора.
Например, одна из крупных дискуссий между католическими прелатами – архиепископом Нарбонны, епископами Нима, Агде, Лодеве, Альби и Тулузы, вместе с аббатами Кастра, Сен-Понс, Гайллака и Фонфруад – и «сектой» Добрых Людей, возглавляемых неким Оливье, о котором нам больше ничего не известно, но который, возможно, был одним из первых катарских епископов Альбижуа, тоже состоялась в общественном месте, в Ломбере, в 1165 году. Дискуссия в какой-то степени носила официальный характер, благодаря присутствию на ней виконта Раймонда Тренкавеля, сеньора Каркассона и Альби, виконта Сикарда де Лотрек и, конечно же, Констанции, сестры короля Франции, за которую сватался граф Раймонд Тулузский. Принимающая сторона – рыцари Ломбера – были известны горячей поддержкой еретиков. Население этих и других мест часто сходилось, чтобы поучаствовать в дискуссиях, Акты которых, как это сейчас делается на современных коллоквиумах специалистов, записывались и потом публично оглашались…
Более скромный диспут состоялся на площади Лаурака или в доме женщин-Совершенных, возглавляемом Бланшей, госпожой этих мест, в 1208 году, где катарский диакон Изарн де Кастр публично спорил с ученым вальденсом Бернардом Примом.
Из спонтанного движения Лионских Бедняков, куда входили мужчины и женщины, проповедовавшие на дорогах в конце XII столетия, в начале XIII столетия вышли интеллектуалы: Бернард Прим, и, особенно, Дюран де Уэска, составивший около 1200 года трактат против еретиков (Liber Antiheresis). Через двадцать с лишним лет он написал новую Сумму, которую назвал уже более точно: Contra Manicheos, против манихейцев. Впрочем, следует заметить, что эти вальденские теологи, втянутые в идеологическую борьбу против манихейцев, были именно теми, кто оставил вальденство и в начале XIII века обратился в католицизм. Среди этих Примиренных Бедных или Католических Бедных были не только Бернард Прим и Дюран де Уэска, но и Эрменгард из Безье, написавший полемический трактат против катаров.
«Манихейцы». Так писали и вальденсы, и католики во времена антикатарской религиозной полемики, одновременно и определяя своих противников, и осуждая их как дуалистов. Это слово, так же, как и слово «ариане», появилось под пером учёных клириков, начитавшихся патристической литературы. Ведь так удобно ссылаться на старые и уже умершие ереси, прекрасно описанные и опровергнутые Отцами Церкви, и еще раз использовать те же старые опровержения, уже готовые аргументы и определения, звучащие как тяжкие оскорбления: ариане, манихейцы. Новые еретики, ассоциировавшиеся у них со старыми, были врагами по определению. Но вальденская или католическая контрпропаганда против катаризма должна была всё же адаптироваться и обновляться путём штудирования работ оппонентов, чтобы быть хоть сколько-нибудь эффективной.
Фактически, великие «Универсальные Доктора» официального христианства, Бернард из Клерво (святой Бернард), Алан Лилльский и т.д., уступили место «практикам», опытным и разбирающимся в катарской диалектике специалистам, знающим аргументы, изложенные в дуалистических трактатах: этим новым поколением докторов были обращенные вальденсы. Однако, кто знает, какой результат принесла бы на самом деле попытка опровержения катарских тезисов пером, если бы не «помощь», оказанная «опровергателям» оружием и репрессиями?
Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Re: Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Ответить #3 В: 08/28/07 в 20:02:35 »
Цитировать » Править

IV
КАТАРЫ, УЗНАВАЕМЫЕ ПОВСЮДУ  
 
Теперь, поскольку мы можем хорошо различить это особенное течение в бурлящем жерле неортодоксальных евангелизмов – течение, которое Римская Церковь с самого начала определила, как «еретики-манихейцы» - можно лучше проследить за этим течением, распознавая его под разнообразными местными названиями и в различном временном контексте.
Многогранное и представленное различными общинами, не обязательно связанными между собой, и иногда различающимися, как в доктрине, так и образом жизни, это движение являет собой четкое постоянство, как во временных рамках – между X и XV столетиями, так и в географических – между Малой Азией и Западной Европой. Их характеризует дуализм и позитивная религиозная программа, значительно превышающая критический компонент обычных реформаторских стремлений.
Конечно, более четко можно различить это течение после Грегорианской реформы, с середины XI столетия. Начиная же со второй половины XII века, оно смешивается с другими родившимися в то время оппозиционными течениями, требующими евангельского пробуждения, как, например, вальденсы. Но и тогда современники четко отделяли их друг от друга.
Заявив о полной невиновности Бога за существование зла и о Его отсутствии в видимом мире, катаризм, дуалистический и абсолютно спиритуальный, еще более четко различим в контексте неортодоксальных движений высокого Средневековья. Потому что среди этих движений уже очень силен был фермент иоахимизма, полагавшего надежды на то, что эра справедливости и социального равенства наступит на земле, а не в Царствии Небесном.
 
ДУАЛИСТЫ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ
Письмо священника Козьмы, цитируемое повсеместно, говорит нам о том, что около 970 года поп Богомил (друг Божий) проповедовал дуалистическую ересь в Византии и Болгарии. Это наиболее древнее упоминание о существовании интересующего нас течения. И мы также знаем, что почти в то же самое время, двума-тремя десятилетиями позже, катаризм в очень распознаваемом виде появляется по всей исторической Западной Европе – от Италии до Рейнских земель, от Шампани до Аквитании, от Орлеана до Тулузы. Это было одновременное возрождение дуализма в благоприятный для него исторический период. Тогда поднялись народные ожидания на евангельскую весть и обновление христианства, и повсюду, на Востоке и Западе, начала шириться новая и удивительная доктрина. Вопреки давно и широко распространенному мнению, богомилы не были предшественниками западных катаров, и даже не их вдохновителями, а попросту их братьями.
Французские хронисты, Адемар де Шабаннес, Рауль Глабер, Андре де Флери, рассказывают о злодеях и манихейских проповедниках, соблазняющих народ. Адемар пишет, что в Тулузе и Аквитании эти еретики отвергали распятие и католическую доктрину, а также «прикидывались монахами и изображали целомудрие». Он еще упоминает о сожжении этих еретиков в Тулузе. Эти события произошли где-то между 1015 и 1025 годами.
Тот же самый Адемар де Шабаннес рассказывает о событиях в Орлеане в 1022 году. На этот раз «соблазну» поддались не обычные люди из христианского народа: ересь была выявлена среди высокопоставленного клира кафедрального собора. Король Роберт Благочестивый, живший в своей столице, Орлеане, приказал сжечь десять каноников, «более набожных, чем другие, но оказавшихся манихеями». Другие хронисты сообщают, что среди этих десяти каноников были наиболее ученые клирики Орлеана, особенно Этьен, исповедник самой королевы Констанции.
В Шампани подобные веяния вообще начались в первые годы столетия. Рауль Глабер, автор известного выражения «белый покров церквей», описывая мир, наставший после эпохи Тысячелетия на просторах Западной Европы, приводит историю о крестьянине Лиотаре, родом из Вертю, который «под конец Тысячелетия» внезапно обрел просветление, оставил свою жену, чтобы жить в целомудрии, разбил распятие в приходской церкви и стал проповедовать соседям, чтобы те больше не платили церковной десятины. Он даже осмелился «кичиться авторитетом Писаний, которых никогда не изучал». Если его речи вызвали определенный успех у толпы, то епископ Шалона легко уличил его в ошибках. Тогда, от обиды и отчаяния, он бросился в колодец. Другие документальные источники, между тем, позволяют предположить существование более широкого движения в Шампани. Конечно, хронисты, обслуживая доминирующую идеологию, использовали историю с крестьянином Лиотаром, которую так легко и удобно было превратить в анекдот, чтобы лишний раз бросить тень на диссидентов. Параллельно они обвиняли еретиков во всевозможных мерзостях и разврате (Тулуза и Аквитания).
В свойственной им манере хронисты сообщают о существовании в те же годы некоей безграмотной секты в Аррасе, и о еще более отвратительной группе в Северной Италии, извращенно и лживо интерпретирующей Евангелие. Эти еретики замка Монтефорте (расположение этой местности сегодня неизвестно) были сожжены в Милане между 1030 и 1040 годами, вместе с их ересиархом Жерардом и местной графиней.
Из этих обрывочных, коротких и искаженных рассказов хронистов, мы все же можем извлечь очень важные вещи. В одной из групп этого списка, а именно Орлеанской, не случайно присутствуют наиболее ученые клирики высокого ранга. Жан Дювернуа вновь вернул в словарь используемые ими слова: друзья Божьи, возложение рук, утешение, отвращение к мясу и салу, принятие Евангелия и Посланий, знание божественных наук… а также описание их религиозной практики: целомудрие и воздержание, молитва, отказ от крещения водой и десятины, отрицание распятия и евхаристии, и постоянное цитирование Писания. И хотя, анализируя данные о них, мы не встречаем никаких упоминаний о дуализме этих еретических групп, мы без труда можем распознать в них катаров.
Не следует забывать и о том, что в те же годы, около 1025 года, богомилизм организовывался в Церкви в Болгарии и Македонии. Следовательно, пламя катаризма разгорелось одновременно на всех территориях его исторической экспансии. После 1050 года, последующие три четверти столетия, хронисты меньше интересуются манихейскими сектами, чем ходом Грегорианской реформы. Но, возможно также, что ветер надежды на официальное обновление христианства лишь раздул лампаду спонтанных и диссидентских попыток такого обновления. И когда этот ветер в 1130-1140-х годах совсем утих, в тех же местах появились более организованные группы. И документы о них теперь более многочисленны, точны и разнообразны. Отныне эти еретики обрели лицо, образ, между ними видны различия. И мы пойдем по их следам, по следам фифлов или патаринов…
 
ФАУНДАИТЫ  МАЛОЙ  АЗИИ
Нам достаточно мало известно о реальном укоренении дуалистического христианства (фаундаиты, фаундагиагиты…) в Малой Азии. Документы главным образом говорят о Церкви Филадельфии в XI столетии, которая упоминается также и в XII столетии. Похожие общины существовали в Смирне и Акмонии. То немногое, что мы знаем об их практиках, известно нам благодаря перу Евфимия, монаха из Перибертоса, в Константинополе, который жаловался во второй четверти XI века, что эти еретики бродят по всей Византийской империи, особенно в ее азиатской части, под прикрытием монашеских ряс. Сам Евфимий встречал четырех ересиархов, которые занимались прозелитизмом в самом Константинополе, но он не приводит никаких тезисов, кроме упоминания об их «лицемерии». По-видимому, он очень озабочен ситуацией в Малой Азии, и переживает, что очаги ортодоксального христианства превращаются в меньшинство.
В самом Константинополе еретиков называли богомилами, как в Македонии или Болгарии. Анна Комнина в своей хронике царствования ее отца, императора Алексиса I (1081-1118), описывает сильное распространение богомилов в Византии, их набожность, их практику молитв, и скандальную ситуацию, что среди них встречались и женщины.
Около 1100 года Алексис I арестовал одного из главных богомильских ересиархов, врача по имени Василий, и его процесс, описываемый в хронике Анны, стал поводом к широкому расследованию среди лучших семей Константиополя. Признанные виновными были осуждены на вечное заточение, но сам Василий, оставшись твердым в вере и открыто заявив об этом, был торжественно сожжен на знаменитом городском ипподроме: это был первый костер казни за ересь в Восточной империи. В Западной Европе костры загорелись столетием раньше…
 
БУЛГРЫ ИЛИ БОСНИЙСКИЕ ХРИСТИАНЕ
Текст священника Козьмы недвусмысленно ассоциирует богомилизм с проповедями попа по имени Богомил (Богу мил, друг Божий по-болгарски). Это явление было распространено по всей Болгарии и в македонских центрах, таких как Преслав и Охрид. Упоминания о тех же центрах встречаются и в конце XII столетия. Иерарх катаров Востока, Никита, пребывая с миссией на Западе, упоминает в 1167 году в Сан-Фелис Лаурагэ пять Церквей, организованных от Малой Азии до территории бывшей Югославии: Церковь Филадельфии (бывшая Церковь фаундаитов во Фригии), собственно Церковь Болгарии (регион Преслава), Церковь Драговице (регион Охрида и Салоник на севере Македонии), Церковь Мелингии (скорее всего, Пелопонес?) и Церковь Далмации (Боснии).  
Все восточные Церкви, известные под общим названием богомилов, за исключением описанных Анной Комниной еретиков, принадлежавших к высокопоставленным и зажиточным семьям Константинополя, а также боснийских христиан, были оппозиционно настроены по отношению к предержащим властям, и носили народный характер. Эти «еретики» в основном являлись выходцами из беднейших и наиболее эксплуатируемых слоев населения, живших в городах, или чаще, на обширных сельскохозяйственных территориях.
Как и в Болгарии, так и в Югославии, есть много кладбищ с надгробиями и стелами, украшенными сложными и впечатляющими символическими мотивами (особенно интересны персонажи с огромными ладонями). Эти стелы и изображения долгое время приписывали богомилам, как, например, в Олово или Радимле в восточной Герцеговине. Однако археологи стран Восточной Европы теперь более осторожны в подобных утверждениях, поскольку фактически, большинство декоративных тем на этих памятниках, очевидно, происходят из раннехристианской символики в широком смысле, распространенной в разных местах в разное время, и не имеющей особого отношения к делу. Тот же феномен и та же проблема появляется на христианском Западе относительно дискоидальных стел (которые теперь, даже в Лаурагэ, не осмеливаются приписывать катаризму). С другой стороны, по крайней мере в Болгарии, эти надгробные монументы имеют большую важность, как объекты материальной культуры, демонстрирующие социальное укоренение богомильских Церквей в беднейших слоях народа.
В Боснии, как раз наоборот, до XV столетия, до самого турецкого вторжения, боснийские христиане принадлежали и к верхушке общества, так же, как католики и православные. Баны или боснийские правители часто публично заявляли о поддержке этой Церкви, а наиболее крупные и знатные боснийские семьи – Вукчичи, Павловичи, Влатковичи - были ее убежденными сторонниками. Многие «патаринские» иерархи играли важную политическую и особенно дипломатическую роль для банов и крупных феодалов, особенно в вопросе взаимоотношений между боснийскими правителями и их могущественным соседом Рагузой (теперешний Дубровник). Так, гост Милютин представлен на найденной в Хумско погребальной стеле с посохом в руке и Святой Книгой на поясе. Другие стеччи хранят память о госте Мислене из Пухович, возле Зеницы; о госте Ратко из Косаричи; о старшем Богаваче из Больюни. Титулы гост и старший являются иерархическими ступенями дуалистической Боснийской Церкви: слово гост означает хозяин, который держит дом открытым, как для проповедей, так и для приюта странников. Старший соответствует титулу старшего в Церквях окситанских катаров. Нужно сказать, что большинство боснийских стел, в отличие от крупных болгарских саркофагов, собрано в национальном музее Сараево. Они датируются самое раннее, началом XV столетия.
В Болгарии, как и в Боснии, дуалистические богомильские Церкви существовали до конца XV столетия…  
 
КАТАРЫ РЕЙНСКИХ ЗЕМЕЛЬ
Архиепископ Кёльна и избранный в Льеже епископ в 1135-1139 гг. обнаружили организованные группы еретиков, открыто исповедующие катарские доктрины, а также стали свидетелями массовых коллективных сожжений в 1143 г. (Кельн) и в 1144 г. (Льеж). В 1145 г. капитул кафедрального собора в Льеже послал к папе Луцию II кающегося еретика по имени Аймерик, с письмом, прекрасно описывающим практики этих «сектантов»:
 
«Эти еретики делятся на группы. У них есть слушатели, которые только начинают вовлекаться в ошибки; верующие, которые уже вовлечены, и «христиане», среди которых есть священники и прелаты, как и у нас. Богохульство этой злосчастной ереси состоит в том, что они отрицают очищение от грехов путем крещения, считают ничтожным таинство тела и крови Христовой, говорят, что возложение рук епископа не значит ничего, ибо никто не может получить Духа Святого, предварительно не заслужив этого добрыми делами, осуждают брак, проповедуют, что нет иной католической Церкви, кроме их Церкви, и считают всякую клятву преступлением…»
 
В этом письме также указывается, и это очень важно, что в Шампани, в местности Мон-Эме, ересь распространилась «по всей земле», и это всем известно. Мон-Эме расположено в непосредственной близости от Вертюз, где столетием раньше, без сомнения, существовала диссидентская группа, которую хронисты скрыли за образом крестьянина Лиотара. Столетием позже мы снова встречаем Мон-Эме, но уже в мрачных хрониках широкомасштабных католических репрессий.
Документальные источники, происходящие из Кёльна, также очень подробны. Эвервин, аббат премонтрантов из Стейнфельда, в адресованному Бернарду из Клерво письме, написанного чуть позже цитируемого выше льежского послания, рассказывает о массовой казни на костре в 1143 году, свидетелем которой он был.  
 
Обнаружили недавно у нас, возле Кёльна, еретиков, некоторые из коих вернулись в Церковь… Двое из них, те, кто считался их епископом, и его товарищ, спорили с нами на собрании клириков и мирян, где присутствовал сам монсеньор архиепископ и благородные дворяне. Они защищали свою ересь словами Христа и апостола (Евангелием и Посланиями)…
… Они были брошены в костёр и сожжены. И наиболее удивительное то, что они не просто сносили муки огня с великим терпением, но входили туда и переносили их с радостью…
Те из них, кто вернулся в Церковь, сказали нам, что огромное количество из распространилось почти повсюду, и что среди них есть множество наших клириков и монахов. Те же, которых сожгли, говорили нам в свою защиту, что эта ересь укрывалась от времен апостолов до наших дней, и что она пребывала в Греции и других землях. Эти люди, еретики, называют себя «Апостолами», и у них есть папа.»
 
В этом письме, где всячески делается ударение на том факте, что еретиков забрала силой толпа и швырнула в костёр, хотя образованные клирики, кажется, были заинтересованы в дискуссиях и обмене аргументами, очень четко засвидетельствовано, что эти «наследники апостолов» осознавали свою принадлежность к «универсальной Церкви». Они знали, что их братья есть повсюду – от Рейнских земель до Греции, и они недвусмысленно заявляли о своей апостольской преемственности.
Через двадцать лет, и вновь в Кёльне, перед еврейским кладбищем были сожжены четверо «совершенных» и одна девушка. Экберт де Шонау, каноник кафедрального собора, хорошо знал их среду и их практики. Он дискутировал с ними в Бонне, записывал их аргументы. Немного позже он полемизировал с сорока еретиками в Майене, организовав их розыск в городе. Он написал против них ряд проповедей, и именно из-под его пера появилось название и этимология, которым была суждена такая слава: «Эти еретики не стесняются, - писал он, - называть себя Сatharos, что значит «чистые».
Название привилось, и целые теологические и полемические католические суммы XIII века под названием Adversus catharos hereticos (против еретиков-катаров) были составлены и написаны в Италии. Да и сегодня слово «катары» является наиболее распространенным для обозначения дуалистических христиан Средних веков, которые сами, однако, не называли себя иначе, как христиане... Можно дискутировать об истинной причине употребления этого слова и его этимологии. Конечно, Экберт хорошо знал этих «катаров», но он был их противником, его текст является католической пропагандой, он заинтересован в том, чтобы их очернить. Слово «чистые» под его пером приобретает значение выражения безмерной гордыни этих людей, осмеливающихся претендовать на верховенство среди христианских общин.
Фактически, в предыдущих текстах, происходящих из Рейнских земель, архиепископ Кельна и епископ Льежа употребляют для обозначения этих сомнительных христиан слово саti, catti, по-немецки Ketter (катар), потом, возможно, Ketzer (еретик). Жан Дювернуа выдвинул гипотезу, что слово cattus имеет этимологическую связь со словом catus )кот). Таким образом, еретиков высмеивали и обвиняли их в поклонении дьявольскому животному, которым в Средние века считался кот (так же, как их обычно обвиняли в ужасном разврате и колдовских практиках). Это очень соблазнительная идея, тем более, что латинский перевод с народного языка слов «catti» или «cathari» как «чистые», приобретает популярность уже после Экберта де Шонау.
Десять катаров также были сожжены в Страсбурге в 1211 г. Потом можно проследить кое-какие сведения разве что двигаясь по мрачному маршруту Конрада Марбурского, которому папа доверил прединквизиторскую миссию, пока в 1227 г., в Эрфурте, его не убили; а также идя по следам его соратников по репрессиям, устроивших ужасную, безжалостную кампанию преследований.
Уже к середине XIII века рейнский катаризм был уничтожен. Он был очень важным феноменом, привлекавшим верных в основном из городского населения, особенно в епископальных городах, своими учеными и эрудированными проповедями, большинство из которых произносилось, возможно, бывшими католическими клириками, обращенными в катаризм. Случай, лингвистическое лукавство или полемическое оскорбление обессмертили их под именем катаров.
 
ПУБЛИКАНЕ ШАМПАНИ
Имея репутацию очага распространения западного катаризма еще в самих средневековых источниках (письмо капитула Льежа папе Луцию), регион Вертюс – Ле Монт Эмме, на юго-западе Шалона на Марне, был и в самом деле, как это не удивительно, началом и концом катаризма в Шампани. И крестьянин Лиотар эпохи Тысячелетия, и огромный костёр середины XIII века – всё это срез времени на одном пространстве.
Гвиберт, аббат Ножена, в хронике своей жизни вспоминает об обнаружении двух крестьян-еретиков в Суассоне. Двое их товарищей, прибывших из Дорманс, разделили их судьбу: подвергнутые испытанию водой, они были затем сожжены толпой, когда местный клир участвовал в соборе в Бове, и это позволяет датировать вышеописанные события 1114 годом. Некоторые замечания, приводимые Гвибертом для описания учения этих еретиков, ясно позволяют узнать в них катаров. Они постоянно цитируют Евангелие, отрицают католическое кещение маленьких детей, называют своё собственное крещение «крещением Словом Божьим». Они выказывали неподдельный ужас перед таинством причастия; осуждали брак и телесный союз, разрешали женщинам находиться среди них. Однако католический хронист утверждает, что они избегали всякого смешения полов: мужчины ночевали с мужчинами, а женщины – с женщинами. Гвиберт также добавляет своё личное впечатление, что из всех, описанных святым Августином ересей, к этому новому заблуждению, «распространившемуся по всему латинскому миру», ближе всего манихейская ересь.
Социальное положение катаров Шампани XII века явственно было более скромным, чем их рейнских собратьев, которые удобно устроились в больших епископальных городах, и с которыми не считал для себя зазорным дискутировать высокопоставленный католический клир. В 1180 г. клирик Жерве де Тильбери попытался соблазнить пастушку в местности возле Реймса. Когда она осталась глуха к его домогательствам, это уверило его в том, что она - одна из этих ненормально целомудренных еретиков. И она на самом деле оказалась еретичкой. Ее сожгли живьем. В 1204 г., в Брейне, опять сожгли простых деревенских жителей. Это была торжественная казнь в присутствии графа и графини Шампани. Чуть раньше, В 1200 г., в Труа, той же мучительной казни было подвергнуто восемь «публикан», как пишут хронисты Обри де Труа-Фонтен и Цезарий Гейстербахский Среди них было пятеро мужчин и три женщины – «три отвратительные старухи» - как говорит Обри.
Некоторые подробности того, что исповедовали публикане Шампани приводит английский цистерианец Рауль де Коггшелл:  
 
«Они осуждают брак, проповедуя девственность, чтобы прикрыть свое лицемерие. Они отвращаются от молока… и всякой пищи, происходящей от совокупления. Они не верят в огонь чистилища после смерти, но считают, что как только душа отделяется от тела, то она получает либо покой, либо проклятие. Они не признают никаких Писаний, кроме Евангелий и Посланий…
Другие лица, пытавшиеся разобраться в их тайнах, говорили, что эти люди не верят в то, что Бог озабочен делами человеческими, и что Он как-либо действует и имеет какую-либо власть над земными созданиями, но они верят в то, что восставший ангел, которого они называют Люзабель, является творцом всего физического мира, и всё в этом мире подчинено ему. Они говорят, что дьявол создал тело, а Бог создал душу и поместил ее в тело, и потому всегда существует жестокая борьба между телом и душой…»
 
Несмотря на искажения – полусознательные, а наполовину от непонимания, содержащиеся в речи этого ученого католика, здесь явно вырисовывается образ, в котором достаточно четко можно угадать «умеренный дуализм». О нем мы еще будем говорить, описывая доктрины Церкви Добрых Христиан. Этот документ последней четверти XII века представляет собой первую попытку раскрытия глубин метафизики катаров.
XIII столетие было фатальным для публикан Шампани, так же, как и для их рейнских собратьев. «Подвиги» Роберта де Бугра, бывшего катара, ставшего доминиканцем, которому папа доверил пред-инквизиторскую миссию в Шампани, подобны тем, которые Конрад Марбургский совершал в Германии. Правда, карьера Роберта кончилась плохо: его полномочия были приостановлены, а сам он был осужден к вечному заточению. Однако, в конце своей карьеры, 13 мая 1239 г., он еще успел устроить огромный массовый костёр в Мон Эме, на котором погибли сто шестьдесят три Добрых Христианина, на глазах у графа Тибо, трувера, его баронов и огромной толпы.
Таким образом, была уничтожена большая часть того, что Никита назвал в Сан-Фелис-де-Лаурагэ «Церковью Франции». Но в отличие от Монсегюра – поскольку часто сближают и сравнивают эти два события – престол Церкви Франции вовсе не был сосредоточен в пределах замка Монт Эме, руины которого на вершине холма до сих пор видны отовсюду. Общины катаров перед организованными Инквизицией облавами были очень многочисленны и имели «дома» в окружающих деревнях (например, Морайнес). Добрых Людей привели в замок только затем, чтобы осудить и казнить. Однако, в регионе Монт Эме наблюдалось своего рода «назревание нарыва», как выразился Жан Дювернуа. Так, в свое время Инквизиция Юга поступила с Монсегюром, позволив сконцентрироваться там большому количеству Добрых Христиан, чтобы, когда настанет день, одним ударом обезглавить всю катарскую Церковь. Тот же самый процесс произошел несколькими десятилетиями позже в Италии.  
 
ВНОВЬ ПУБЛИКАНЕ В БУРГУНДИИ, НО ФИФЛЫ ВО ФЛАНДРИИ
XI столетие известно активной еретической деятельностью в регионе Аррас. В первой четверти XII столетия проповедник в монашеском облачении, Танхельм, поднял городское население Фландрии против злоупотреблений католического клира: однако нет никаких доказательств, что это движение выходит за рамки простого спонтанного евангелизма тех времен, а вот во второй половине столетия мы видим настоящие репрессии против еретиков, подобных тем, с которыми боролся в Аррасе архиепископ Реймский.
После периода ордалий (испытаний каленым железом), типичных для цивилизации германского права в тех местах, загорелись костры: Роберт де Бугр перенял эстафету у епископа Реймса и епископа Арраса. В 1235-1236 гг. в Дуэй и Камбрэ было сожжено пятьдесят человек, среди которой были представители местной аристократии. Потом еще сто человек было арестовано, и большинство из них сожжено в Лилле и Аске.
Филипп Моске, трувер из Турнэ, автор Песни на французском языке, где описываются эти репрессии, говорит о том, что преследуемые еретики назывались буграми или Catiers – очень интересное с лингвистической точки зрения слово, являющееся слуховой транскрипцией латинского слова cattus, встречающегося в рейнских документах. Этимология и значение слова «фифлы», часто использующегося для обозначения фламандских катаров, нам неизвестны.
В Бургундии следы катаров следует искать, конечно же, в Вэзелэ, на этих «пропитанных катаризмом холмах». В монастыре святой Магдалины, на Пасху 1167 г., состоялся скорый процесс в присутствии архиепископа Лионского, епископа Лаона и Невера, а также лично аббата Вэзэлэ над несколькими еретиками, арестованными в тех же местах. 10 апреля 1167 г. семеро из этих «публикан» были сожжены неподалеку от монастыря в Валь д’Экуэн. Бургундский катаризм происходил из очень клерикальных слоев, что подтверждается событиями в Невере на переломе XII-XIII столетия. Бернард, декан кафедрального капитула, был обвинен в ереси. Гийом, каноник и архидиакон, благородного происхождения, был осужден епископом Оксерр. Но ему удалось бежать в Лангедок, и хроника Пьера де Во де Серней показывает нам его в 1206 г. в Сервиане, у зятя великой катарской дамы Бланши де Лаурак, где под именем Тьерри он дискутирует с Домиником де Гусманом и епископом Осма.
Епископ Оксерр также преследовал и сжег нескольких публикан в Шарите-сюр-Луар, в самом Оксерр, где он сотрудничал с вездесущим Робертом Бугром. Среди жертв были богатые горожане и местная знать; среди обвиняемых – деревенский приходской священник.
Мы также знаем о том, что епископ этой Церкви Франции, Робер д’Эпернон, участвовал в 1167 г. в «катарском соборе» в Сан-Фелис-Де-Лаурагэ, возглавляемом Никитой. Главным организатором гибели этой Церкви был, без сомнения, инквизитор Роберт Бугр. Документы дают нам возможность увидеть открытость и социальное разнообразие этой Церкви: простонародная в Шампани, клерикальная на Рейне и в Бургундии, бюргерско-аристократическая во Фландрии. Не знаю, стоит ли уделять этим деталям слишком много внимания, ведь средневековые источники не являются полностью адекватным отражением реальной социальной ситуации в Церкви. Но не забудем, что с такой же расстановкой сил мы сталкивались и на Востоке – если богумилы в Константинополе и Боснии принадлежали к высшему обществу, то богумилы, живущие на территории огромных болгарских землевладений, были, в основном, убогими. В Окситании же – позволим себе забежать вперед – катаризм получил исторический шанс вплестись в социальную ткань всего общества.  
 
ПАТАРИНЫ И ГУМИЛИАТЫ ИТАЛИИ, А ТАКЖЕ АЛЬБАНЕНСЫ И ГАРАТИСТЫ
В Италии дуалистическое христианство появляется в чрезвычайно сложном и раздираемом насилиями контексте религиозного диссидентства, начиная с XI столетия. Патарины городского пред-пролетариата Ломбардии, арнольдисты Рима, гумилиаты Милана, потом близкие к вальденсам Ламбардские Бедные, католические Бедные, демонстрировали рвение как в стремлении к покаянию, так и в антидуалистическом прозелитизме. Однако эти движения несли на себе глубокий отпечаток идеалов того времени. Их евангелизм и бедность, все новаторские требования и протесты представляли собой почву и для катарских школ Италии, которые на фоне этих движений смотрелись как средоточия хороших манер и утонченных теологических рефлексий высокого уровня.
Распространено мнение, что пропаганда дуалистических идей на Западе велась из Болгарии, и потому представлялось, что преимущественно эта пропаганда шла через Италию, ближайшую к богомильским проповедникам. Но по-видимому, эти идеи пришли из Франции и начали распространяться в Италии через северные города Аппенинского полуострова, которые и так были достаточно сильно настроены против Римской Церкви, что серьезно способствовали массовости и популярности христианства катаров.
В Сан-Фелис-де-Лаурагэ в 1167 г. Никита упоминает уже о Церкви Конкореццо и говорит о Марке как о «епископе Ламбардии». Но вскоре появляются уже две соперничающие ломбардские Церкви: Конкореццо (гаратисты) из региона Милана, и Церковь Децензано (альбаненсы, сторонники абсолютного дуализма) возле озера Гарда. Следует добавить еще одну, независимую в доктринальном плане, Церковь баньоленсов – возле Мантуи, а также в регионе Вичензе-Тревизе. Две других Церкви катаров образовались вне Ломбардии: Церковь Тосканы, с центром во Флоренции и тремя теологическими школами-семинариями в Поджибонси, Пьян ди Каша и Понтассиве, а также Церковь долины Сполете. Таким образом, в Италии было шесть Церквей или катарских епископств.
Наибольшие расхождения и споры по теологическим вопросам развернулись между Старшими сыновьями епископов Назария и Беллесманцы, то есть между Дидье из Церкви Конкореццо и Джованни де Луджио. Книга о двух началах, появившаяся в школе Джованни де Луджио и являющаяся конспектом его труда, сделанным одним из его учеников, прекрасно демонстрирует нам тезисы абсолютного дуализма катаров.
Итальянских катаров поддерживали и защищали крупные аристократические семьи, которые даже не боялись связать себя с ними лично и с их верой, как, например, семья Гиссано, глава которой, Роберто Пакта, принимал иерархов-гаратистов, Назария и Дидье, в своем замке в Готтедо. Или Да Романо де Бассано, которые особенно были преданы Церкви в Тревизе. Это аристократическое итальянское общество, интересовавшееся как духовной религиозностью, так и любовной поэзией в стиле Fin’Amors и Dolce Stil Nuovo, напоминает нам маленькие дворы окситанской знати, которые мы будем описывать во второй части этой книги. Конечно же, эта знать была гибеллинской, то есть, сторонниками императора, выступавшими против гвельфов, сторонников папы, в конфликте, раздиравшем Италию весь XIII век. Гиббелины объединялись вокруг Фридриха II, великого врага Святого Престола.
Стоило бы, конечно, более подробно охарактеризовать историю и облик этих итальянских Церквей. Но мы пока что ограничимся замечанием, что для ученых ХХ века Окситания представляет собой живой и человеческий образ средневековых катаров, в то время как Италия щедро сформулировала для нас их специфические христианские доктрины.
 
ОКСИТАНСКИЙ КАТАРИЗМ В КАТАЛОНИИ
Если Ломбардия стала излюбленным местом убежища окситанской катарской иерархии во времена преследований, местом, где Церковь имела возможность обучать и посвящать совершенных, то близкая Каталония, города и села которой находились вне зон пристального внимания Инквизиции, привлекала скромные семьи добрых верующих, которые могли собраться вместе и жить в общем изгнании. Между тем, если Каталония неуклонно входившая в орбиту формирования испанского государства, и была открыта катаризму в эпоху его свободного распространения, то этот феномен был там довольно ограничен и в основном воспринят знатью и зажиточными слоями населения.
Можно сказать, что катаризм перешел за Пиренеи благодаря брачным и политическим союзам окситанских феодалов – через графство Фуа, земли д’Айю (Монтайю…), Фенуиллидес. Каталония воспринималась прежде всего как территория, зависимая от тулузского катарского епископа, который во время собора в Пюиссе в 1226 г. назначил специального диакона Каталонии, Пьера де Корона.
Центром каталанского катаризма, к которому католики королевства Арагон в целом относились толерантно, по той причине, что в него были вовлечены линьяжи окситанской и местной знати, скорее всего, были земли Уржеля, на границах Андорры, и особенно Кастельбо. Сеньоральная семья Кастельбо была связана с графами де Фуа: Эрмессинда де Кастельбо, супруга Роже Берната II де Фуа, была эксгумирована и сожжена вместе с ее отцом, виконтом Арнодом, поскольку они получили consolament на ложе смерти. Другие знатные семьи – Жоза, Кардоне, тоже были верующими. Изарн де Кастильон, совладелец Мирпуа, умер, получив утешение в Кастельбо в 1234 г., в присутствии Раймона Санса де Рабат и Арнода Баталья де Мирпуа…
Даже не считая несчастных беженцев XIV века с окситанских гор, которые укрывались от Инквизиции Памье в каталанских бургадах, можно сказать, что в общем и целом эта местность относилась к сфере влияния окситанского катаризма.  
 
ЕРЕТИКИ АЛЬБИЖУА ИЛИ ДОБРЫЕ ЛЮДИ
Окситанский катаризм вряд ли появился раньше рейнского катаризма или катаризма Шампани. Он также выделился из евангелических движений, заметных в источниках, написанных чуть позже Тысячелетия, и особо оживившихся после Грегорианской Реформы. На той же почве выросли и другие движения: евангельские, своеобразные, диссидентские.
Пьер де Брюи, подготовив почву в долине Роны для будущих проповедей вальденсов, отверг распятие, крещение и евхаристию, закончил свою авантюрную жизнь в 1130 гг. где-то межу Нарбонной и Тулузой. Ему последовал более умеренный персонаж: монах Генрих, который, по-видимому, был настоящим бенедиктинским монахом и, несмотря на свой резкий антиклерикализм, тем не менее, всегда представал перед людьми в одеждах «человека Божьего».
Как нам известно, Генрих, как и Пьер де Брюи, проповедовал Новый Завет и опирался на те же слова из него, какими вальденсы Лиона ответили людям Церкви Римской, когда она начала к ним придираться: «лучше покоряться Богу, нежели человекам». Он отвергал крещение детей, таинства брака, и ставил под сомнение ценность таинств, уделяемых недостойными священниками. Он также рьяно критиковал богатство католического клира. Такого было его «еретическое послание», хорошо вписавшееся в логику того времени, когда святой Бернард, аббат Клерво, «светоч Сито, отправился в 1145 г. в Тулузу, готовый начать борьбу с красноречием Генриха.
Но когда вслед за ним в Тулузу прибыли епископ Шартрский, понтификальный легат и хронист Жоффре д’Оксерр, они не обнаружили там никакого монаха Генриха, но «ткачей» и «ариан». Хронист пишет: «Среди тех, кто склонялся к этой ереси, были многие именитые люди города». Отправившись на север, делегация проповедовала по дороге:  
 
«Монсеньор аббат (святой Бернард) проповедовал в маленьких замках. Люди слушали охотно, и те из них, кто был предназначен к жизни вечной, уверовали. Но мы встретили и нескольких упорствующих рыцарей, которые, как нам показалось, не столько заблуждались, сколько были охвачены алчностью и исполнены злого умысла. В самом деле, рыцари эти ненавидели клириков и радовались любым проделкам этого Генриха».
 
Вот перед нами живая картинка, изображающая мелкую окситанскую знать, которая уже в середине XII столетия готова высмеивать клир, не желает платить десятину и заинтересована в различных религиозных идеях, не отдавая никому особого предпочтения. А вот «народ» еще способен с сочувствием воспринимать слова святого. Однако уже в Верфей народ последовал за знатью, когда та демонстративно вышла из церкви, где проповедовал аббат из Клерво, а потом еще и устроил шум и гам, чтобы помешать ему продолжать проповедь. В Альби было еще хуже:
 
«В Альби случилось так… Жители этого города были, можно сказать, больше чем кто-либо в окрестностях заражены ересью, и мы это сразу почувствовали. Потому они вышли к Монсеньору легату с ослами и тамбуринами, и ходили так перед ним два дня. А когда на колокольнях зазвонили к торжественной мессе, пришло едва тридцать человек».
 
К святому Бернарду в городе отнеслись немного лучше, чем к легату, но отныне и французский двор, и орден Сито знали, что в этих местах следует бояться не отдельных проповедников вроде монаха Генриха. Тулузэ, и особенно Альбижуа, наподобие Шампани или архиепископства Льеж-Кельн, поражены ересью «ткачей ариан», которая пользуется поддержкой насмешливой мелкой знати. Употребление слова «альбигойцы» для обозначения этих окситанских еретиков, возникло, конечно же, как отдаленное следствие миссии святого Бернарда в 1145 г.
Акты коллоквиума-диспута в Ломбере, Альбижуа, показывают нам противостояние между католическими прелатами и первыми катарскими окситанскими интеллектуалами в 1165 г. Они также, как здесь уже упоминалось, впервые дают нам относительно точные описания доктрин, исповедуемых Оливье и его Добрыми Людьми:
 
«(Епископ Лодеве) спросил… вначале, или они принимают Закон Моисеев и Пророков, Ветхий Завет и Докторов Нового Завета. Они ответили перед всем миром, что не принимают ни Закона Моисеева, ни Ветхого Завета, но только Евангелие, Послания Павла и семь католических Посланий, Деяния Апостолов и Апокалипсис… Они говорили также о многих других вещах, даже если их не расспрашивали: что им абсолютно запрещено клясться и приносить какие-либо присяги, как сказал Иисус в Евангелии (Мт. 23, 22) и Иаков в своем Послании (5,12). Они говорили еще, что Павел описал в своем Послании (1 Тим. 3, 2-13) каковыми должны быть посвященные в епископский и священнический сан в Церкви, а если посвящают людей не таких, как предписывал Павел, то они не являются ни епископами, ни священниками, но волками пожирающими, лицемерами и соблазнителями… К примеру, такими являются их противники – ни епископами, ни священниками, но теми, о которых говорил Иисус; и не следует их слушаться, ибо они дурные, а не благие Доктора…»
 
При изучении этих положений наибольшее изумление испытываешь, видя, что тезисы, излагаемые альбигойскими Добрыми Людьми во второй половине XII ст. перед лицом высшего католического клира и в присутствии защищавшей их знати – как скромных рыцарей Ломбера, так и могущественного виконта Тренкавеля – почти слово в слово повторяют определение истинной и лживой Церкви Божьей, появляющееся в оригинальном и самом позднем документе, дошедшем до нас от окситанского катаризма: фрагменте сохранившегося в Дублине Ритуала, датированного концом XIV века. Живший между двумя этими датами – в середине XIII века – католический полемист Монета Кремонский сообщает об использовании катарами выражения «Церковь волков». Добрые Люди в Ломбере не побоялись заявить, что Римская Церковь не придерживается предписаний Евангелия. Их собственная Церковь, Церковь Добрых Христиан или Церковь Божья, находилась тогда на этапе становления. Через два года после событий в Ломбере состоялся катарский «собор» в Сан-Фелис-де-Лаурагэ, где Никита, среди шестнадцати христианских Церквей, существующих от Востока до Запада, назвал и четыре первые катарские епископства.
 
Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Re: Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Ответить #4 В: 08/29/07 в 17:20:42 »
Цитировать » Править

V
GLEISA DE DIO
ИСТИННАЯ ЦЕРКОВЬ БОЖЬЯ:
МЕТАФИЗИКА  
 
Учение катаров, этих профессиональных проповедников Евангелия и служителей Церкви Божьей, но не Римской, мы фрагментарно обнаруживаем в первых, наивных и предубежденных хрониках католических клириков, которые в ХI и XII веках сталкивались с ними практически повсюду, от Востока до Запада. Нам также известно, что в Рейнских землях они уже были организованы в группы и иерархически структурированы: у них были слушатели, верующие и христиане во главе с «прелатами». Они отвергали таинства католического крещения, брака и причастия, так же, как и любые клятвы. Они были убеждены в том, что являются представителями Церкви, распространенной во всем христианском мире. И отстаивали свою апостольскую преемственность.
Источники из Шампани и Бургундии говорят об ужасе, который вызывало у катаров таинство «тела и крови Господа нашего», как и всякая пища животного и молочного происхождения. Они также отмечают присутствие среди катаров женщин и выражают суть дуалистической метафизики катаров: отсутствие Бога в этом мире и систему двойного творения. Все эти источники признают, что единственным авторитетом для этих странных еретиков был Новый Завет. Наиболее древний окситанский источник, описывающий диспут в Ломбере, добавляет, что «секта» Добрых Людей проповедует непослушание Римским клирикам, которые не отвечают требованиям Павла, сравнивая их с иудейскими фарисеями, о которых говорил Христос.
Разве не ясно, что Римская Церковь в лице своих противников столкнулась не с простыми «еретиками», требующими права проповедовать, с разрешением или без него, и желающими практиковать бедность, смирение и любовь, но с настоящей евангельской Церковью? Конечно, не одни катары неустанно писали и говорили о том, что их Церковь - это истинная Церковь Божья, Церковь Христа и апостолов Его, в противоположность узурпаторской Церкви Римской, которую они считали Церковью дьявола. Однако сам катаризм, как мы видим из его собственных документов, дошедших до нас, вовсе не представлял собой обычную еретическую секту по отношению к существующим догмам, а альтернативное христианство, со своей метафизикой и экклезиологией, обрядами и таинствами, посланием Откровения и Спасением, своей моралью и Святыми Писаниями.
Откроем же книги катаров, и послушаем также то, что пытались ответить противники на их хладнокровную логику. Столько духовной надежды всё еще дремлет между строками этих рукописей, что тысячи внимательных исследователей не смогут исчерпать ее. Надежды, которая не устарела, даже если слова кажутся нам архаичными. Средние Века заставили катаров замолчать, и одно это является достаточной причиной, чтобы дать им сегодня возможность говорить.  
 
ДУАЛИСТИЧЕСКОЕ ПРОЧТЕНИЕ ЕВАНГЕЛИЙ
 
Точно так же, как мы выяснили, что катарская Церковь является религией христианского Откровения и Спасения, ее метафизическую рефлексию можно определить как дуалистическое прочтение Евангелий. Вся система катаризма основана на Новом Завете. Можно, и не без причины, поставить вопрос: отличалась ли катарская Библия от католической Библии. Как мы увидим, окситанский перевод Библии не очень отличался от латинского оригинала, предшествующего Вульгате святого Иеронима: «старолангедокская» версия, служившая основой вальденских переводов, а также многих других, абсолютно ортодоксальных переводов на разные языки, вплоть до средневерхненемецкого. Фактически, окситанский текст так называемого Лионского катарского Нового Завета, как и фрагменты из Писаний, приводимые в трактатах и проповедях катаров, являются полностью ортодоксальными, а цитаты и отрывки из Вульгаты приводятся катарами в их текстах в качестве аргументов.
Главное исключение из этого правила, которое бросается в глаза, находится в первых строках Пролога Евангелия от святого Иоанна. Мы уже упоминали здесь, что в окситанском переводе употребляется слово nient, небытие, ничто, отличающее версию катаров от вальденских и католических версий этой строфы. В принципе, такой перевод не был бы возможен, и не рассматривался бы, если бы латинский текст, с которого переводилась «старолангедокская» версия, не отличался бы в одном конкретном месте, и одной запятой, от текста Вульгаты.
Запятая, или скорее, точка, которая в Вульгате разделяет третье и четвертое предложение строфы 1, стоит там на три слова дальше, чем в «старолангедокской» версии. Вот текст в переводе Вульгаты, являющейся основой современного текста Библии:
 
                  [Ио. 1, 3]: «Всё чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало                   быть».  
                  [Ио. 1, 4]: «В Нем была жизнь, и жизнь была свет…».
 
            А вот текст в переводе «старолангедокской» версии:  
 
                  [Ио. 1, 3]: «Всё чрез Него начало быть, а без Него ничто начало быть».  
                  [Ио. 1, 4]: «Всё, что в Нем, было жизнью, и жизнь была свет…».
 
            Эти три туманных слова, quod factum est (что стало быть), являются решающими. Вальденсы переводили их на абсолютно ортодоксальный манер, как мы уже видели: е alcuna cosa non es faita sença lui…(и ничто не стало быть без Него). Точка. Катары же переводили фразу et sine ipso factum est nihil как …e senеs lui es fait nient. Точка. «И без Него ничто стало быть». С того момента, как слово nihil не определяется больше предложением (= ничто «из того, что стало быть»), оно тут же, без всяких проблем приобретает на латыни не отрицательный, а некий утвердительный смысл. На окситан же само слово nient ясно означает «ничто, небытие». В этом смысле оно встречается уже в поэзии первого известного нам трубадура конца XI века, Гийома Аквитанского: farai un vers de dreyt nient…
            Сами катары распространяли именно свою версию Пролога Евангелия от Иоанна: вот свидетельство начала XIV века Арнота Тиссейра, из Лордата, дающего показания перед инквизитором Жаком Фурнье:
 
 «Знаете ли Вы, что означает: «Всё чрез Него начало быть, а без Него ничто начало быть»? Я ответил, что эти слова означают, что все сотворенные вещи созданы Богом, и ничто не создано без Него. Он сказал мне, что эти слова не означают того, что сказал я, но означают, что всё чрез Него начало быть, а также, что всё без Него начало быть. Я ответил: «Как Вы можете говорить такое? Вы не понимаете латыни, потому что смысл, который Вы этому придаете, противоречит словам Евангелия, а также иным местам из Писания, где сказано, что Бог создал небо и землю, и море, и всё, что в нем (Деян. 14, 14)».
«Пьер сказал мне, что смысл этого отрывка был следующим: «без Него стало быть ничто», то есть, «все вещи без Него стали быть», в том толковании, которое он, Пьер, ему придал...»  
 
            Добрый Человек из окситанских гор, живший под конец истории катаризма, Пьер Отье, основывает на Писании метафизический дуализм своей Церкви, как это делали его великие ученые предшественники начала XIII столетия. Однако в то время подобное образование можно было получить только в Италии, куда он и отправился.
 
ДВОЙНОЕ ТВОРЕНИЕ
 
Таким образом, смысл цитируемого отрывка из Пролога Евангелия от Иоанна выглядит так: всё чрез Него стало быть - то есть, то, что реально «есть» стало быть чрез Него. Наоборот, «без Него ничто стало быть» - то есть, то, что по-настоящему «не есть», то, что «без любви», согласно выражению святого Павла, которое охотно цитировали катары: «…если не имею любви, - то я ничто» (1 Кор. 13, 2).
Это ясно означает, что катары различали два творения: истинное, дела которого на самом деле «есть», то есть, творение Божье («Всё чрез Него начало быть»); и иллюзорное, дела которого не имеют истинного бытия, этот видимый мир, ассоциируемый ими с «небытием» («а без Него ничто начало быть» или же, «все вещи без Него начали быть», как сказал Пьер Отье). Видимый мир, «этот мир», не является творением Божьим. Он возник из другого начала.
Обычно под дуализмом понимают моральное противостояние добрых и злых дел в этом мире, их антагонизм. В этом смысле, все христианские Церкви, которые верят в Бога и дьявола, являются дуалистическими. Но настоящий дуализм предполагает абсолютную независимость корней добра и зла по отношению друг к другу. Два источника, начала, principiels, как говорится во вступлении к Книге о двух началах с красноречивым названием. Или в прагматическом пересказе цистерианца Рауля де Коггшелла того, что говорили катары Шампани: «Эти люди не верят ни в то, что Бог управляет делами человеческими, ни в то, что Он производит какие-либо действия или имеет власть над земными созданиями…»
Христиане-катары основывали свой метафизический дуализм не только на прочтении строфы Пролога к Евангелию от Иоанна: у нас еще будет возможность встретить в их писаниях много других цитат из Нового Завета (но все я их здесь приводить не стану). Просто пример интерпретации nihil/nient/«ничто» наиболее значителен и служит поводом для многих споров и комментариев от средневековой эпохи до наших дней. Мы уже встречались и с метафорой о добрых и дурных деревьях, которые, согласно святому Матфею, дают добрые и дурные плоды. Катарские Доктора с легкостью воспользовались этим в великих философских дебатах своего времени, противопоставляя идеям старого августинианства веяния Аристотеля, не так уж давно попавшие на Запад, через посредство арабских интеллектуалов. Монета Кремонский, автор обширной Суммы против катаров, показывает, как они основывали свою диалектику на Логике Аристотеля: «Противоположные принципы являются противоположностями», следовательно, добро и зло, являющиеся противоположностями, происходят от противоположных принципов.
Анонимный Трактат катаров, частично находящийся в рукописи, где его пробует опровергнуть Дюран де Уэска, продолжает параграф за параграфом излагать эту идею, и почти целиком посвящен метафизике двойного творения.
 
«Но хотя они многочисленны, те, кто как можно меньше заботится о другом мире и  других творениях, и интересуются только тем, что можно видеть в этом мире - суетным, злым и преходящим - и кто, без всякого сомнения, из небытия вышли, и в небытие вернутся; мы же говорим, что существует иной мир и иные творения, непреходящие и вечные, на что мы полагаем всю нашу радость и всю нашу надежду…
Об этом мире, злобном и скверном, «который во зле лежит» (1 Ио. 5, 19) апостол Иаков сказал в своем Послании «Прелюбодеи и прелюбодейцы! Не знаете ли, что дружба с миром есть вражда против Бога?»… (Иак. 4, 4)…
Мы верим, что есть Царствие, о котором Христос сказал: «Царство Моё не от мира сего» (Ио. 18, 36)…
Мы верим, что есть новая земля и новое небо, о которых Господь говорит также... И Пётр говорит в своем Послании: «Впрочем мы, по обетованию Его, ожидаем нового неба и новой земли, на которых обитает правда» (2 Пе. 3, 13). И Иоанн говорит в Апокалипсисе: «И увидел я новое небо и новую землю» (Апок. 21, 1)»  
 
Этот видимый мир, в котором ничто не стабильно и всё подвержено разрушению и смерти, этот видимый мир, являющийся жертвой хаоса и зла, страданий, насилия, этот мир иллюзий, является иллюзорной попыткой творения злого начала. Через сто лет после написания Трактата о двойном творении анонимным автором, последние окситанские Добрые Люди всё еще проповедовали:
 
«Есть два мира: один видимый, другой невидимый. Каждый имеет своего бога. У невидимого мира - благой Бог, который спасает души. У другого, видимого, - злое божество, создавшее вещи видимые и преходящие…»  
 
Пьер Клерг, еретический приходской священник Монтайю, оставался священником до тех пор, пока не умер в застенках Инквизиции Памье во время следствия, проводимого Жаком Фурнье. Он никогда не был служителем катарской Церкви, а наоборот, поступал против учения катаров, ведя либертинскую и даже разгульную жизнь, сумел выразить высокопарным слогом саму сущность дуалистического христианства, которое всегда соблазняло его в интеллектуальном плане:
 
«Бог создал только духов, и они не могут исчезнуть или погибнуть, ибо все дела Божии пребывают вечно; но все тела, которые можно видеть или чувствовать, и все вещи, как небо и земля, и всё, что в них, за исключением только духов - то их создал дьявол, князь мира сего, и поскольку он их создал, то всё в этом мире подвержено разрушению, и ничто не является постоянным и нетленным».  
 
Больше, чем добро и зло в моральном смысле, катаризм противопоставлял вечное и преходящее, истинное и иллюзорное, нетленное и разрушаемое, бытие и ничто: это более онтологический и метафизический дуализм, чем этический. Бог любви Добрых Христиан не имел никакого отношения к проблемам и бедствиям этого мира: это не Бог отмщения, гнева и смерти; это не грозный судия, это не безжалостный устроитель очистительных закланий. Это начало бытия и вечности. Смерть изобрел дьявол.
Ибо злое начало, в хаосе своего реального бессилия, может только создавать жалкую пародию на творение Божье: князь мира сего творит иллюзии, и не может дать своим творениям нетленной природы. И анонимный катарский Доктор приводит в подтверждение своих рассуждений Книги Премудрости Ветхого Завета, в частности Экклезиаст:  
 
«О подобных вещах сказано в Книге Премудрости: «Всякая вещь, подверженная тлению, исчезает, и сделавший ее умирает с нею» (Сир. 14,20)… и еще: «и все - суета! Все идет в одно место: все произошло из праха и все возвратится в прах» (Еккл. 3, 19-20).
Но о вещах благих и вечных мы тоже читаем в Книге Премудрости: «все дела Господа весьма благотворны» (Сир. 39,21); и еще также: «Ты любишь все существующее, и ничем не гнушаешься, что сотворил, ибо не создал бы, если бы что ненавидел» (Прем. 11,25)…»
 
В этом мире нет ничего, что было бы от Бога. Катары не сакрализовали ничего видимого. Visibilia и corruptibilia, видимость и тленность, без бытия и без любви, были созданы без Бога. Но Богом был создан мир истинный и вечный, и он - от Бога.
 
ОДЕЖДЫ ИЗ ШКУР И ТЕЛЕСНЫЕ ТЮРЬМЫ
 
«Вот, чужое божество, а вот наша земля, а вот та, что не наша. Так говорит Господь в том же тексте: «Так Я пересмотрю овец Моих и высвобожу их из всех мест, в которые они были рассеяны в день облачный и мрачный…» (Иезек. 34,12)…»  
 
Анонимный трактат катаров оставляет эту землю чужому божеству: мир овец Господних - не тот мир, князем которого есть Сатана. Более того, эти овцы Господни, творения Божьи, являются узниками мрачных мест: фактически, как сказал приходской священник Монтайю, в этом мире всё создано дьяволом, «за исключением одних духов». Человеческое бытие - это соединение двух творений: они смешиваются в нем. Однако, принцип зла не мог бы сотворить ничего даже по видимости - поскольку всё, что он ни делает, обречено на распад и разрушение - если бы он не захватил искру бытия и вечного творения: коварством, насилием, обманом, потрясением - так объясняют это источники катаров, привнося в свои символические мифы образы первоначального падения или соблазна, когда смешалось бытие и небытие. И из этого хаоса злое начало стало производить неумелые и нестабильные формы. Мир смешения двух натур…
Человек, по своему телу и плоти, предназначенной на смерть и тление, является созданием зла. Но его вечная душа, искра светлого творения, падшая в рабство «одежд из шкур», «телесных тюрем», предназначена к жизни в «новой земле», в истинном мире истинного Бога.
 
«Ибо народ Божий давно отделился от своего Господа Бога. А отделился он от совета и от воли святого Отца своего по той причине, что дал обмануть себя злым духам и подчинился их воле. Но мы знаем и верим, что святой Отец пожелал помиловать свой народ и принять его к себе в мире и согласии; для этого послал Он сына Своего Иисуса Христа, когда пришло время милосердия.»  
 
Окситанский Ритуал (Лионская рукопись), несущий это послание надежды, выразительно говорит об одеждах из шкур, являющихся тюрьмами зла:
 
«И Иуда, брат Иакова, говорит  нам в Послании своем, дабы мы знали: «Гнушайтесь даже одеждою, которая осквернена плотию» (Иуд. 23)…»  
 
В этом одеянии - плотской тюрьме - спит божественная душа в забытьи своей небесной отчизны. Насилием, соблазном или страхом князь мира сего завладел ею. Ни теологические трактаты катаров, ни Ритуалы не дают нам никаких сведений о том, что происходит с душой, когда она переселяется из тела в тело. Однако свидетельства перед Инквизицией верующих или даже Добрых Христиан, дают нам кое-какую информацию на эту тему. Пейре Маури из Монтайю объясняет епископу Памье, что он понял из проповедей Добрых Людей, и его позднее (начало XIV века) свидетельство мало чем отличается от теологических антикатарских Сумм XIII столетия:
 
«Они говорили, что когда человеческая душа выходит из тела, и до того момента, пока она не войдет в другое тело, она не имеет отдохновения, ибо огонь Сатаны, или чужого божества, пожирает ее всю. Но когда она входит в тело, то она может тогда отдохнуть и не страдать больше от огня, потому что этот огонь не может больше жечь ее».  
 
Злое начало пытается также поддерживать видимость реальности своего злобного творения, удерживая украденные им Божьи искры в телах насилием или соблазном. От воплощения до воплощения божественная душа продолжает существовать в бесконечности времени, имитирующей вечность, в пространстве, иллюзорного проявления мира, чужого Богу. Ситуация выглядит патовой: начало Добра и Бытия находится вне времени, вне видимого мира, в бесконечно светлом мире добрых духов, в вечности. Видимый и преходящий мир, устроителем и управителем которого является злое начало; мир, где души людей, от воплощения к воплощению, спят в тленной, бесконечно обновляющейся материи, в забытьи своего божественного происхождения. Но Бог, в Своей бесконечной любви, не остался безучастно взирать на это из мира света. Он «сжалился над Своим народом» и вмешался в мир, который не Он создал, через «пришествие Сына Своего, Иисуса Христа».
 
ХРИСТОС  БЕЗ РАСПЯТИЯ
 
      Катаризм, христианская религия, основанная на Новом Завете, выстраивала свои догматы вокруг христологии, полностью отличавшейся от христологии Римской Церкви. Катарское христианство, так же как и Римское христианство, как и реформаторские христианские течения, основывалось на краеугольном камне вмешательства Бога в этот мир, посредством явления Его Сына, Иисуса Христа, принесшего Откровение и Спасение. Но мы уже знаем, что катаризм имел особое прочтение послания Христова - Евангелий. Ему также была присуща специфическая интерпретация роли Христа.
Послание Христово, глубинный смысл евангельских писаний, согласно катаризму, были ничем иным, как призывом к пробуждению: напоминанием воплощенной душе, что она не принадлежит этому миру.
 
«Иаков сказал в своем Послании… И Христос сказал: «Ибо идет князь мира сего» (Ио. 14, 30). И Он добавил: «Царство Мое не от мира сего» (Ио. 18, 36). И в другом месте: «Не о всем мире молю» (Ио, 17, 9). И еще: «Отче Праведный! И мир Тебя не познал» (Ио. 17, 25) . И кроме того, Он сказал о Своих апостолах: «Они не от мира, как и Я не от мира» (Ио. 17, 16). И потом: «Если бы вы были от мира, то мир любил бы свое» (Ио. 15, 19)…
И еще:  
«Мир потому не знает нас, что не познал Его» (1 Ио. 3, 1)».  
 
Эти простые и короткие цитаты из Анонимного трактата катаров прекрасно задают тон. В своем бесконечном милосердии Бог передал Своему «порабощенному народу» послание Откровения и Спасения, чтобы «избавить его от зла». И Христос, посланный Богом, появился в этом мире и проповедовал о Царствии Отца Своего, напоминая уснувшим душам об их небесной отчизне. Такая интерпретация Слова Христова не является фундаментальной противоположностью римо-католического догмата, и даже не сильно от него отличается. Она просто отдает предпочтение аспекту евангельского просвещения, но, само собой, следуя логике дуалистического прочтения. Средство Спасения, согласно катаризму, было совершенно евангельским, но при этом радикально отличным от искупительной жертвы католического Христа.
Катары считали, что на самом деле Сын Божий пришел в этот мир не для того, чтобы искупить первородных грех Своей жертвой и смертью на кресте, но просто для того, чтобы напомнить людям, что их Царство не от мира сего, и научить их спасительному таинству, которое навсегда избавит их от зла и от времени. Этот спасительный подвиг - таинство крещения Духом, переданное Христом Своим апостолам.
Христианство без распятия… Христианство без евхаристии… Католическая Церковь строила свои догматы вокруг искупительной жертвы Христовой и сакрализовала Его телесное мученичество, которое неустанно повторяется во время евхаристии, происходящей на мессе. Мистерия Преосуществления - хлеб становится телом, вино становится божественной кровью: страдание, смерть и жизнь. Религия катаров является преимущественно докетической: Сын Божий, эманация Бога или Ангел Божий, согласно различным школам катаров, был человеком только по-видимости, а не в телесной реальности послан в этот злобный мир; и только по-видимости Он умер на кресте. Никакой крови, человеческой или божественной, не пролилось, никакого тела не было отдано на злую смерть.
Райнерий Саккони, бывший катарский иерарх из Италии, перешедший в католицизм, представляет нам в своей антиеретической Сумме теоретический докетизм Добрых Христиан:
 
«Это был ангел, который никогда по-настоящему не ел, не пил, не страдал, не умирал, не воскресал… Так они полагают».  
 
Но не все проповедники или верующие катаров были докетистами в одной и той же степени. Через пятьдесят с лишним лет после труда Райнерия Саккони, инквизитору Жаку Фурнье рассказывают об интерпретации Страстей Христовых последнего известного окситанского совершенного Гийома Белибаста, который, кажется, допускал полутелесную реальность личности Христа:
 
«Они прибили Его к кресту, они бичевали Его и причиняли Ему бесчисленные страдания. После этого Он вознесся к Отцу Своему, не умирая, ибо Сын Божий не может умереть…».  
 
Сын Божий не может умереть - поскольку смертью владеет злое начало - однако Он может страдать. Среди катарских проповедников существовали и иные интерпретации, вроде той, что в последний момент Христа на кресте заменил разбойник. Католические полемисты XIII века говорили об этой идее, как об отвратительном заимствовании из сарацинских доктрин: потому что именно такую интерпретацию Страстей Христовых предлагает Ислам.
Итак, евхаристия не является краеугольным камнем христианства катаров. Впрочем, трудно вообразить себе, что религия, считающая злом всякое насилие, страдание и смерть, будет сакрализовать память и орудие этого страдания, будет почитать крест или виселицу, или придавать какое-либо значение иллюзорным феноменам иллюзорного мира. Так свидетельствует Эврар Бетюньский в своей Книге против еретиков об учении, которое ему доводилось слышать из уст Добрых Людей: «Распятие ненавистно Богу-Отцу, то распятие, на котором пострадал Его Сын…» Для катаров хлеб никогда не становился телом, вино никогда не играло ужасающей роли пролитой крови: не увековечивание страданий и смерти может преодолеть и обессилить зло, но распространение Духа по миру: «Тогда возложили руки на них, и они приняли Духа Святого» (Деян. 8, 17).  
 
ОТКРОВЕНИЕ И СПАСЕНИЕ: КРЕЩЕНИЕ ДУХОМ
 
Спасительный подвиг Христа, согласно катарской интерпретации Нового Завета, состоял в том, что Он пришел передать апостолам, и просил их передать другим Свое учение и крещение путем возложения рук и Духом, крещение огнем, а не водой, consolament окситанских Добрых Людей. Это таинство, единственное известное таинство катарской Церкви и фундамент ее послания Откровения и Спасения, было полностью основано на Писании: католическая Церковь использовала его для посвящения епископов; вальденсы видели в нем второе крещение, дополняющее крещение водой и заменяющее конфирмацию подростков.
Для катаров крещение путем возложения рук было единственным истинным крещением: вот свидетельство верующего горца, Гийома Эсканье из Акса (Ле Терм) перед инквизитором Жаком Фурнье:  
 
«Еретик… говорил, что крещение не стоит ничего, если оно не получено добровольно и спонтанно; и он говорил мне, что крещение водой ничего не стоит. Он говорил мне, что таинство на алтаре не претворяет Тела Господня…».  
 
Окситанский ритуал катаров, сохранившийся в Дублине, уточняет:
 
«Эта Церковь практикует духовное крещение посредством наложения рук, через которое нисходит Дух Святой. Иоанн Креститель сказал (Мт.3,11): «Идущий за мной сильнее меня…Он будет крестить вас Духом Святым…»
      Но злобная Церковь Римская, распространяя обман и выдумки, говорит о том, что Христос учил крестить материальной водой, как это делал Иоанн Креститель до того, как Христос начал проповедовать… Кроме того, если крещение преходящей водой приносит спасение, тогда Христос пришел и погиб впустую, ибо еще до Него совершали крещение водой…»
 
Этот аргумент полностью соответствует внутренней логике катаризма. Миссия Христа состояла именно в том, чтобы принести творениям Божьим, заключенным в «одежды из шкур», средство их спасения, крещение духом, которое освящает их принадлежность к миру Божьему; и только лишь Христос может быть депозитарием божественного таинства. И на этом божественном таинстве, принесенном людям Христом, посланным Отцом, катарская Церковь основывала легитимность своей апостольской преемственности, которую упорно отстаивала. Она была Церковью, поддерживавшей и распространявшей средство божественного Спасения в этом мире:
 
«И многие другие, которые не встречались с апостолами (Добрые Христиане), приняли святое крещение через посредничество святой Церкви, ибо Церковь Христа осуществляет это крещение без перерыва, и будет делать это до скончания времен, как сказал Христос апостолам (Мт.28,19-20): «Крестите их во имя Отца и Сына и Святого Духа: Я с вами во все дни до скончания веков.»    
 
Дублинский ритуал на окситан принадлежит к поздним документам средневекового катаризма, потому что он появляется только в конце XIV века, и, как заметит внимательный исследователь, допускает, что Христос пришел «умереть», чтобы принести крещение Духом в этот мир. Однако он совершенно совпадает с Лионским ритуалом катаров на окситан (середина XIII века), где описаны основания consolament в Писании:
 
«Желаете ли Вы получить духовное крещение и Святое Слово через возложение рук добрых людей, посредством которого в Божьей Церкви нисходит Святой Дух? О крещении этом Господь наш Иисус Христос говорит своим ученикам в Евангелии от Матфея (28:19-20): «Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века». Так же говорит Он в Евангелии от Марка …
И святой Иоанн Креститель (Ио. 1: 26,27) говорил об этом святом крещении, когда сказал: «Я крещу в воде, но стоит среди вас Некто, Которого вы не знаете, Он-то, идущий за мною, но Который стал впереди меня; я недостоин развязать ремень у обуви Его». И в Деяниях апостолов (1:5) Иисус Христос говорит: «Ибо Иоанн крестил водою, а вы чрез несколько дней после сего будете крещены Духом Святым»…
Таковое святое крещение, при коем даруется Святой Дух, Церковь Божья сохранила со времен апостолов до наших дней, и оно до сих пор переходит от одних добрых людей к другим, и так будет до скончания веков…»
Церковь катаров была в раннехристианском смысле общиной крещенных христиан, но крещенных Духом Святым, «облеченных в Дух». Христиане, получившие это крещение, как мужчины, так и женщины, тоже получали право и власть передавать это крещение. Так, понемногу, спасительное таинство Божье с течением времени смогут получить все души, заключенные в этом мире.
 
ПРЕХОДЯЩИЙ АД И КОНЕЦ ВРЕМЕН
 
Читая трактаты и ритуалы катаров, мы не находим никаких упоминаний, разъясняющих последовательное переселение душ из одной телесной тюрьмы в другую. Только в антикатарской полемике и показаниях перед Инквизицией содержится информация на эту тему. Однако теоретические тексты Добрых Христиан четко описывают божественный план, эсхатологию надежды. Книга о двух началах – фактически фрагментарное резюме огромного теологического трактата, о существовании которого мы узнаем от Райнерия Саккони – как и Анонимный трактат, утверждает, что вопреки тому, чему учат католические клирики, Бог не создает бесконечно новые души, чтобы однажды остановить время и судить всех, в том состоянии и возрасте, в котором Он их застанет. Наоборот, определенное количество божественных душ пало в рабство тел, и теперь они должны «пробудиться» от этого мира, перед тем, как услышать призвание покинуть его и вернуться на небесную родину. Глава, посвященная опровержению понятия свободы воли в Книге о двух началах, очень ясно утверждает по этому поводу:
 
«Они полагают, что новые души или духи создаются каждый день, и что Господь будет судить тех, кто совершал поступки по свободной воле, добрых и злых, великих и малых. Что они ответят на мой вопрос: Значит, все народы, какие только есть в мире, соберутся перед Богом? Если это правда, то там будет множество детей всех рас, четырех лет и даже младше, а еще огромная толпа немых, глухих, простых духом, которые никогда не получали от Господа наименьшей силы практиковать добродетель, ни наименьшего распознания того, чем есть Добро. Как и по какой причине, Господь Иисус сможет сказать им: «Придите, благословенные Отца Моего?... (или) Идите прочь от Меня, проклятые, в огонь вечный»…?    
 
Анонимный трактат настаивает на том, что Христос призовет к Себе «все» падшие души.
 
«…Господь пожелал назвать «всем» то, что духовное и благое, когда Он говорит: «И когда Я вознесен буду от земли, всех привлеку к Себе» (Ио. 12, 32)… Иоанн (говорит) в Евангелии: «Всё чрез Него начало быть, а без Него ничто начало быть» (Ио. 1, 3) И чтобы показать, что под этим разумеются вещи благие и духовные, он добавил впоследствии: «Всё, что было в Нем, было жизнью» (Ио. 1, 3-4).
…Господь сказал, как говорит Иезекииль «Потерявшуюся отыщу и угнанную возвращу.»  (Иезек. 34, 16). И о том же самом, когда Он ищет, сказано: «Ибо Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее» (Лк. 19, 10)… И там же еще говорится: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева» (Мт. 15, 24)… Давид, говоря от имени всего Израиля, заявляет то же: «Иссохло в печали око моё, обветшало от всех врагов моих»… (Пс. 6, 8)»
 
Катарские Доктора использовали цитаты из Ветхого Завета, трактуя рабство Израиля в Египте в аллегорическом смысле. С их точки зрения, там, конечно же, говорится о рабстве душ, созданных Богом, в мире врага. Они очень явственно противостояли римо-католическим концепциям о том, как в конце времен земное существование будет внезапно остановлено, и недавно созданные новые души, не имеющие возможности опыта и познания Добра, на Страшном Суде определенно будут осуждены на вечные муки, или наоборот, достигнут не менее вечного Спасения, вместе с воскресшими душами. Они верили во всеобщее спасение всех божественных душ, попавших в рабство тел во время творения злого мира. Но спастись могут только те души, которые пробудились. Это означает, что переселяясь из тела в тело после своего падения, эти души, рано или поздно получат опыт и возможность познания Добра, и что все они, рано или поздно, осознав свою принадлежность к миру Божьему, к иному миру, будут призваны Богом, и все, рано или поздно, воссоединятся с Ним.
«Конец света» - этот термин занимает значительное место в эсхатологии катаров: но это ни в коем случае не внезапный конец. По мере того, как божественные души будут осознавать свое небесное происхождение, отказываться от злого мира, покидать его, злой мир будет опустошаться от бытия – потому что только Бог может быть творцом Жизни или бытия – до того дня, когда последняя воплощенная душа будет освобождена земной смертью от состояния забытья. Тогда видимый мир вернется к своему небытию, а божественное творение, которое, по-видимому, было заражено временной утратой бытия, воссоединится с вечностью навеки. Так это описывает глава о творении Книги о двух началах:
 
«Это благородное творение или созданное истинным Богом благое бытие, должно быть навечно и во веки веков, а это, как мне кажется, не очень согласуется с теорией наших противников, особенно с тем, что те, кто существует сейчас, и земля, и все элементы, будут полностью уничтожены жаром огня, как согласно им, или тому, во что они верят, утверждает святой Петр (2 Пе. 3, 10)»    
 
Все теоретические и фундаментальные тексты катаризма настаивают на том факте, что только Бог способен создать стабильное и вечное творение, и что только Его творение является истинной жизнью. Потому абсолютно невозможно даже помыслить о том, что злое начало, способное лишь на топорную и нестабильную попытку творения, сможет держать в заточении до бесконечности божественные души: в вечности, и с точки зрения вечности, Добро всегда побеждает. Но Добро должно во времени и в этом видимом и преходящем мире, без перерыва производящем смертные тела, дать средство Спасения. И здесь дуалистическая логика приводит нас к спасительному таинству крещения Духом, о котором святые Писания говорят, что оно передано Христом человекам через посредство святой Церкви.
Именно с помощью consolament может быть прервана цепь перерождений. «Духовное крещение Иисуса Христа» позволяет душе познать ее небесное происхождение и сакрализует ее освобождение от зла. Облеченная в Дух, эта душа больше не воплотится, но телесная смерть, через которую она должна будет пройти, вернет вечности ее творение. Это и пытался как мог объяснить Пейре Маури, пастух из Монтайю, инквизитору Жаку Фурнье:
 
«Когда душа человека выходит из тела, и если этот человек не стал добрым христианином, то есть еретиком, она как можно скорее пытается вселиться в иное тело…»    
 
Церковь катаров чувствовала себя Церковью Божьей, получившей от Христа, через апостольскую преемственность, обязанность ширить и уделять в этом мире, князем которого есть Сатана, спасительное таинство духовного крещения, благодаря которому, одна за другой, все души, созданные истинным Богом, получат возможность освободиться от зла, как принято говорить в христианском народе, обращаясь к Отцу в Молитве Господней. В конце времен все души будут спасены. Церковь катаров не допускала существования вечного ада: вечность принадлежит только Добру. Когда в этом мире, где смешались бытие и ничто, временное и вечное, наступит момент, когда его покинет последняя искра Божья, всё это проявление зла исчезнет, и злое начало выявит свое бессилие перед вечностью и опустеет. Ад - это всего лишь временная тюрьма для душ, их муки закончатся в конце времен.
Злое начало является совечным Богу, и поэтому Бог не имеет отношения к возникновению зла, - «Бог не создавал ни тьмы, ни зла», - заявляет Книга о двух началах. Согласно терминологии Анонимного Трактата катаров, «зло есть, и одновременно не-есть». В заключении к своей статье, опубликованной в «Писаниях катаров», Рене Нелли предложил очень верную формулировку: «Злое начало утратит реальность, когда Бытие одержит над ним победу.»
« Изменён в : 08/29/07 в 17:33:04 пользователем: credentes » Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Re: Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Ответить #5 В: 08/29/07 в 17:43:27 »
Цитировать » Править

VI
GLEISA DE DIO:
РЕЛИГИЯ  
 
СВОБОДА ДОБРА И ПСЕВДО-СВОБОДА ВОЛИ
 
Дуалистическая метафизика катаров со всей очевидностью была основанием особого образа жизни - даже если на практике эта жизнь не всегда отличалась от той, которую вело обычное христианское население. Моралью Спасения, согласно концепциям катаров, могла быть только евангельская мораль; однако их катехизис открывал перед ними радикально иные перспективы. Смысл евангельской жизни для них основывался преимущественно на Нагорной Проповеди: христиане у катаров должны были быть настолько «добрыми христианами», что даже их противники не могли упрекнуть их ни в чем, кроме «лицемерия» их безупречной жизни, не признавая за ними ни оригинальности, ни хорошей веры. Дело в том, что мораль Спасения Добрых Христиан, практически идентичная той, которая была примером и для вальденсов, основывалась на специфической концепции греха, исключавшей свободу воли у божественного творения.
Книга о двух началах посвящает целую главу исключительно опровержению концепции «псевдо-свободы воли» - столпа католической догматики. Логика дуализма не могла допустить, чтобы Бог, начало всякого добра, мог посеять в собственном творении зерно зла, будучи неспособным создать полностью благих «духов», или еще хуже, из зловредного удовольствия отдать свое творение во власть зла. Потому отрицание свободы воли является корнем самого метафизического дуализма. Книга о двух началах говорит о безгрешности «ангелов», то есть Божьих творений, в небесном универсуме:
 
«Воистину непонятно, как это ангелы, созданные благими, смогли возненавидеть благо, подобное им, и существовавшее извечно, как и причина этого блага, и полюбить зло, еще не существовавшее, и являвшееся противоположностью Добру. Если только нет никакой иной причины…
Также, из этих свидетельств кажется очевидным, что ангелы должны были бы выбрать Добро, подобное им и существовавшее извечно, чем отказаться от Добра и выбрать зло, которое тогда не имело еще существования, и даже причина его еще не существовала - по вере наших противников - и этому тем более трудно поверить, поскольку никакое явление не может существовать без причины.»
 
Допустить, что Бог мог позволить своим «ангелам» свободу выбора между добром и злом, это то же самое, что допустить, что Бог сам является причиной зла и страданий в этом мире:
 
«Я с удивлением спрашиваю себя, как может придти в голову мудрому человеку, что Бог - являющийся благим, святым и праведным - может навеки проклясть Своих ангелов и предать их на вечные муки, потому что Он не смог создать их достаточно совершенными, и они стали завидовать Его красоте и величию, или потому, что они не смогли получить от Него подобного совершенства…
…И вот почему я убежден, что ангелы никогда не получали от Бога свободы воли… и особенно они не могли получить этого от Бога, отлично знающего, что произойдет в будущем… и который - если верить, как наши противники, является единственным началом, высшей причиной всех причин. Если действительно принять их теорию, то со всей необходимостью следует допустить, что сущностной причиной всякой похоти и всякого зла является сам Бог, ибо сказано: «Тот, кто создал условия вреда, создал и его причину». Но абсолютно невозможно даже помыслить такое об истинном Боге».    
 
Бог не может быть причиной вторжения зла. Аргументы Трактата катаров, преимущественно основанные на аристотелевской логике, переданной через арабских философов, тем не менее, оставляют место и для мифа: ангелы Божьи фактически «пали» в рабство плоти и зла, хотя ничто в их полностью благой натуре не было предрасположено ко злу, а Бог не создавал их способными свободно выбирать зло, «еще не существующее». Поэтому зло смогло продемонстрировать только иллюзию существования и создать видимое и преходящее творение. Ведь зло является абсолютным бессилием, и на творение, на смешение «бытия и небытия», оно оказалось способным только благодаря искре, похищенной из Божьего мира: этим самым падшим ангелом… Злое начало по своей природе, по существу, является склонностью ко злу. Оно больше, чем дьявол, оно - «Отец дьявола», согласно терминологии, употребляемой катарским Доктором. Оно - это «вожделение и похоти», искушение зла, создавшее причину отпадения ангелов от Бога, породившее зло и время, подобно дрожащей стреле, наискось вонзившейся в тело вечности.
Вот как Белибаст, - этот вроде бы необразованный окситанский Добрый Человек, - представлял в начале XIV века миф о падении ангелов:
«Он (Дьявол) начал их уговаривать… и он сказал им, что если они захотят спуститься в его нижний мир, и в его царство, он даст им намного больше благ и наслаждений, чем им может дать Отец Святой…  что он им даст поля, виноградники, водоемы, луга, плоды, золото и серебро, и все материальные блага, и кроме того, каждому даст жену…».  
 
Если другие катарские проповедники ассоциировали искушение зла с волей к власти, Белибаст характеризует его именно как телесное вожделение, представляя, что дьявол проник в мир духов вместе с образом прекрасной и наряженной женщины:
 
«И духи, охваченные желанием к этой женщине, последовали за Сатаной и за женщиной (выйдя из Царствия Отца). И их было так много, что девять дней и девять ночей духи падали в дыру, через которую вышел Сатана вместе с женщиной, и они падали с неба так густо, как мелкий дождь падает на землю…».  
 
На этом странном и очень средневековом евангельском синкретизме, соединяющем как философскую логику, так и народные мифы, катаризм основывал невинность Бога по отношению к дьявольскому искушению. Ритуалы этого христианства различным образом представляют более конкретные способы того, как на земле и во времени дуалистическая метафизика противостоит «псевдо-свободе воли», что особенно заметно в понятии греха.
Фундаментальной молитвой христиан-катаров является Святое Слово, Отче Наш - молитва, ритуально передающаяся неофиту перед церемонией духовного крещения. Два из трех сохранившихся ритуалов катаров содержат комментарии, «глоссы» к Отче Наш, где сказано:
 
«Считается, что когда говорится «Отче Наш, который на небесах», то, возможно, для того, чтобы отличить Его от отца дьявола, являющегося лжецом и отцом злых…».  
 
Подтверждение дуализма заметно уже с первых строк латинской глоссы; но главная просьба в Отче Наш находится в последней строке молитвы: но избави нас от зла. «То есть, от дьявола, соблазнителя верных, и дел его», - замечает комментатор к Латинскому Ритуалу. А вот перевод окситанской глоссы Дублинской рукописи:
 
«Под этим злом, от которого народ Божий просит избавить его, мы подразумеваем дьявола… Вот почему народ Божий преисполняется надежды и доверия к обетованию Господа, изложенному выше, и поскольку множество из них все еще остается узниками в сетях дьявола, «который уловил их в свою волю», как говорит святой Павел (2 Тим. 2, 26), то они вопиют день и ночь к Святому Отцу и умоляют Его «избави нас от зла…».  
 
Освобожденное от зла Божье творенье - ангел, дух, человеческая душа, - становится свободным. Свободным, чтобы полностью выявить свою истинную природу, которая является благой, свою истинную свободу, которая является Благом, вне всякой иллюзии «псевдо-свободы воли», главного аргумента католического монизма. В этом также проявляется моральный смысл философского дуализма прочтения катарами Нового Завета. Бог не имеет отношения к искушению зла.
 
 
ДВОЙНОЕ ИСКУШЕНИЕ И ГРЕХ
 
Зло является искушением, стремлением к злу, потому само искушение является злым. Оно ни в коем случае не может исходить от Бога, который не может пользоваться средствами зла, у которого не может быть ни необходимости, ни желания мучить собственные творения. Комментарии к Отче Наш из Латинского Ритуала катаров очень четко подтверждают этот тезис: они различают два искушения, и ни одно из них не исходит от Бога.
 
«И не введи нас во искушение: …Воистину, существует телесное искушение и дьявольское искушение. Дьявольское искушение происходит от сердца по наущению дьявола, как ошибки, злые мысли, ненависть и прочие подобные вещи. Телесное искушение является следствием человеческой природы, как голод, жажда, холод и иные вещи такого рода: мы не можем их избежать. Вот почему Апостол сказал в Первом Послании к Коринфянам (1 Кор. 10, 13): Вас постигло искушение не иное, как человеческое»…».  
 
Дьявольское искушение касается духовного бытия, телесное искушение действует на преходящее тело. Только дьявольское искушение ведет к злу, к поглощению злом. Это изначальное искушение, приведшее к падению: в человеческом мире оно представляет собой силу, сопротивляющуюся освобождению и устремлению к Добру и Богу - это стремление к греху.
Понятие греха у катаров является настолько же сложным, как и отличным от принятого в монистической системе католицизма. Если кратко охарактеризовать это понятие, то можно сказать, что катаризм не знает простительных грехов, и всякий грех здесь является «смертным» грехом, как стремление или искушение дьявола, действие, противоречащее «закону жизни». Человеческое искушение, вытекающее из нынешнего состояния, из того, что человек пребывает в телесной оболочке. Оно исходит от тела и влияет на дух опосредованно. Только дьявольское искушение является корнем греха, актом зла.
Добрые Христиане вычитали в Евангелии точный перечень грехов, то есть тех действий, которые приводят к злу, и которые человек, принявший спасительное таинство духовного крещения, обязывался никогда более не совершать. Упрощенно можно сказать, что катаризм знает исключительный список грехов, зафиксированных в Писании и являющихся ловушками или дьявольскими искушениями. Со стороны «христианина», получившего крещение Духом и освобожденного от зла, наименьший из этих грехов является падением в океан зла: к нему нельзя относиться легкомысленно, поскольку грех неумолимо сигнализирует о принадлежности к миру зла, утрате свободы и Духа. Крещение тут же утрачивает смысл и силу. Список этих грехов катары взяли из Нагорной Проповеди, девятнадцатой главы Евангелия от святого Матфея и Послания Иакова. Этот список полностью изложен в Дублинской окситанском Ритуале, где описано таинство consolament. Он полностью совпадает с тем, что нам известно по иным документальным источникам, особенно показаниям перед Инквизицией, где описывается церемония духовного крещения. Вот как выглядит этот список:
 
«Эта Церковь остерегается убийств и не воспринимает убийства ни в каком виде. Истинно сказал Господь наш Иисус Христос (Мт 19, 17-18): «Если хочешь войти в жизнь вечную, соблюди заповеди… не убивай…»
Эта Церковь остерегается прелюбодеяния и всякой скверны, как сказал Господь наш Иисус Христос (Мт 19, 18): „Не прелюбодействуй…”
Эта Церковь остерегается совершать кражи или нечестные поступки, как Господь наш Иисус Христос сказал в Евангелии от Святого Матфея (Мт. 19,18): «Не кради…»
Эта Церковь остерегается лгать и давать лживые свидетельства, как сказал Господь наш Иисус Христос (Мт. 19,18): Не лжесвидетельствуй…»
Эта Церковь остерегается давать клятвы, как сказал Господь наш Иисус Христос в Евангелии от святого Матфея (Мт.5, 34-36): «Не клянись вовсе, ни небом, потому что оно престол Божий, ни землей, потому что она подножие ног Его…»
Эта Церковь остерегается хулы и проклятий, как говорил Святой Иаков (Иак. 1,26): «Если кто из вас думает, что он благочестив, и не обуздывает своего языка, но обольщает свое сердце, у того пустое благочестие…»
Эта Церковь придерживается всех заповедей закона жизни.»  
 
Ригористический, жесткий, почти буквальный евангелизм? Катаризм характеризуется также очень четким исполнением заповедей Закона Христова. Вот почему только абсолютно следуя учению Писаний, Церковь катаров и могла называться Церковью Добрых Христиан. И она никогда не упускала возможности упрекнуть Римскую Церковь за нарушения в этой области. Но и сами Добрые Христиане постоянно пребывали в страхе нарушить хоть на волосок этот Закон Христов, потому что наименьшая ошибка может привести к непоправимому греху, поскольку наименьшее зло - это все равно абсолютное, полное зло. Потому Христиане, облеченные в Дух, прилагали все свои усилия, чтобы не подвергнуть опасности спасительное таинство, освобождающее от зла.
 
 
ВЕРУЮЩИЕ И ДОБРЫЕ ХРИСТИАНЕ
 
Духовное крещение является посвящением и полной самоотдачей, это одно и то же. Будущий христианин, прежде всего, получает Молитву Господню, то есть право обращаться к Богу от первого лица, как от одного из Его признанных детей, умоляя избавить от зла. Затем его отречение от злого мира сакрализуется путем возложения рук Добрых Людей, которые призывают на него Духа Святого. Получив крещение, послушник получает и право называться христианином. Добрым Христианином; Инквизиция говорила: «совершенным» или «совершенной», в смысле конченым еретиком (perfectus = завершенный, законченный), то есть тем, кого можно отдавать в руки светской власти на сожжение. Совершенный или совершенная обязывались не совершать больше никаких грехов, которые Евангелие считает противоречащими Закону Жизни Христовой. Если несчастье (или зло…) может добиться того, что кто-либо из них совершит малейшую ошибку, это значит, что зло еще может действовать через этого человека, следовательно, его или ее крещение аннулируется.
Из-за постоянного страха совершить смертный грех, Добрые Христиане жили с исключительной осторожностью, которую их католические противники постоянно высмеивали и называли лицемерием. Запрет людям их сословия лгать вызвал к жизни, например, практику ментальных ограничений, недоговорок (которые позволяли им умалчивать о разных вещах перед Инквизицией. Но как ответить без лжи на прямой вопрос: является ли такой-то добрым верующим?), и практику уклончивых оборотов речи, как, например: «по крайней мере, я считаю, что…», «я слыхал, что…», «если Бог так захочет…». В катарской среде епархии Памье долго рассказывали потрясающую историю о двух совершенных женщинах, которые предпочли раскрыться перед Инквизицией, но не зарезать курицу.
Христиане, умиравшие в христианском состоянии, можно сказать, прерывали свой цикл перевоплощений в этом злобном мире. Именно эта вера - поскольку вряд ли в этой области возможна какая-либо рационализация - была причиной мужества катаров перед лицом грозившего им костра. Этот костер становился для них вратами к Свету. К тому же, принимая крещение, они давали обещание не бояться смерти. Однако они не должны были искать мученичества любой ценой, потому что муки и страдания - это орудие зла, а наоборот, бежать от них, если предоставляется такая возможность. Но тем не менее, эта неуклонная и дословная верность совершенных обетам consolament означала крайнюю беззащитность их Церкви перед такой институцией, как Инквизиция.
Если смерть на костре представляла собой наиболее верный и абсолютный из счастливых концов, нужно сказать, что катарскую Церковь не всегда преследовали - хотя она всегда осознавала свое призвание жить в условиях, описанных Христом: «Если Меня гнали, будут гнать и вас» (Ио. 15, 20). Смерть в состоянии совершенства, смерть «утешенного» являлась счастливым концом в собственном смысле этого слова, независимо от всякого мученичества, потому что тогда воплощенная душа выявляет всю свою волю устремления к Добру. Когда катарский верующий встречал совершенных, он приветствовал их на очень особенный манер: это практика melhorament (стремление к наилучшему), жест, означающий, что человек стремится к Добру, идет по дороге Добра. Стоя на коленях, он трижды глубоко кланялся им, говоря каждый раз: «Добрый Христианин (или Добрая Госпожа), прошу благословения Божьего и Вашего.» На третий раз он добавлял: «Господин (или Добрый Христианин, или Добрая Госпожа), молите Бога за меня, грешника, чтобы Он привел меня к счастливому концу».
Простой катарский верующий, не получивший еще крещения, ведущего к Спасению, а просто верящий в учение Добрых Христиан, в то, что они Добрые Мужчины и Добрые Женщины, все еще являлся узником зла: он не имел права обращаться к Отцу от первого лица или молиться Ему без посредника в лице совершенных. Он мог только всеми своими силами стремиться идти по дороге Добра, выявлять свое желание самому стать Добрым Христианином, а также уважать Церковь Божью и доверять ей. Убежденный в том, что нет иного Спасения, кроме проповедей Добрых Людей, он жил в надежде, превратившейся во времена преследований и запретов, в страстную тоску по счастливому концу, то есть смерти в христианском состоянии, или же на руках Добрых Христиан.
Все еще принадлежа к миру зла, верующий, душа которого начала пробуждаться благодаря проповедям Послания Христова и Его Церкви, не был еще свободен, не имел свободы не грешить; но грешил ли он по-настоящему? Конечно, он старался, как мог, следовать Закону Жизни, но существовали ли для него непоправимые ошибки - ведь зло все еще могло действовать через него? Церковь Добрых Христиан не запрещала и не требовала от своих верующих, которые ее слушали, ничего, кроме формул уважения, долженствующих передавать их волю стремления к Добру. Римская Церковь не преминула осудить моральную вседозволенность у еретиков, разрешающих своим верным вести беспорядочный образ жизни и иметь распущенные нравы. На самом деле, все было не так. Свидетельства из инквизиторских источников показывают нам, что катарские верующие жили как обычные христиане, как их католические соседи, но больше заботились о своей Церкви и относились к ней с большим уважением, чем их соседи к Римскому клиру. Иначе говоря, они надеялись, рано или поздно, стать полноправными членами этой Церкви. Отношения совершенный - верующий радикально отличались от отношений священник - верный: верующий всегда ощущал себя будущим совершенным. На проходящих мимо совершенного или совершенную он смотрел как на обязательное завершение своей собственной дороги к Богу. Когда-нибудь и он сам станет свободным от зла.
 
 
ТРОЙНАЯ РОЛЬ CONSOLAMENT
 
Роль consolament в достижении Спасения в Церкви катаров в целом описана ниже. Таинство освобождения от зла было для них духовным крещением Иисуса Христа. На практике, в жизни Церкви Добрых Христиан, оно играло тройную роль, и его значение можно рассматривать приближенно к значению трех таинств Римской Церкви: собственно крещения, посвящения в сан и соборование.
Этот обряд известен нам по трем рукописям - Лионской, Флорентийской и Дублинской, а также многочисленным показаниям перед Инквизицией. Там он описывается как ритуал крещения, основанный на Евангелиях. Крещение огнем и Духом согласно терминологии самого Иоанна Крестителя в Евангелиях от Матфея и Луки, крещение, переданное самим Христом апостолам Его. Крещение, которое Он получил непосредственно от Отца:  
 
«Когда же крестился весь народ, и Иисус крестившись молился, - отверзлось небо, и Дух Святой нисшел на Него в виде голубки, и был глас с небес… (Лк. 3, 21-22).
Иисус, исполненный Духа Святого, возвратился от Иордана… (Лк. 4, 1).»  
 
Крещение Духом, полученное взрослым Христом и переданное Им апостолам, тоже взрослым, катарский Ритуал очень четко отличает от крещения водой, которое Римская Церковь не стесняется уделять новорожденным. Показания перед Инквизицией последних катарских верующих конца XIII - начала XIV века содержат то же учение: вот как проповедовал Пьер Отье, по свидетельству одного из допрашиваемых Жаком Фурнье:
 
«Взгяните, какова разница между Римской Церковью и нашей. В Римской Церкви, когда рождается ребенок, крестные родители приносят его в церковь. Когда они подходят к дверям храма, приходит какой-нибудь поп, хороший или плохой… дает имя ребенку, и крестный отец обещает, что ребенок вырастет добрым христианином и верным. А потом он все же становится человеком злым и лживым… У нас же человек, которому исполнится двенадцать лет (а мы предпочитаем даже девятнадцать), и он имеет разумение различать добро и зло, если он хочет принять добрую веру… нашей Церкви, которая есть в Правде и Истине…».  
 
Сам Жак Фурнье, епископ Памье и будущий Авиньонский папа (Бенедикт XII), прекрасно это понимал. Вот как он формулирует вопрос Жану Маури относительно ценности и значимости крещения:
 
«Слышали ли Вы от одного или многих лиц, и верили ли, что крещение, уделяемое детям священниками католической Церкви, не имеет значения для отпущения грехов или для достижения вечного спасения, но что крещение еретиков, уделяемое не водой, но просто наложением рук еретиков и возложением Книги, имеет значение для всего этого?»  
 
Жан Маури утвердительно ответил на этот вопрос, продемонстрировав глубокое понимание учения «еретиков», и даже добавил свое мнение о первородном грехе:
 
«Я не верил в то, что дети находятся в состоянии греха, смываемого крещением, и я также не верил, что это крещение смывает грехи взрослых, но считал, что такое крещение дается только тогда, когда люди становятся христианами…»  
 
Сonsolament означает крещение, настоящее крещение, делающее христианином, в отличие от крещения католиков, уделяемого водой детям, не обладающим различением добра и зла. Единственное таинство катаров, по примеру первых христиан, могло быть уделено только взрослым, или, по крайней мере, подросткам, если они попросят об этом добровольно. Когда катарская Церковь жила в мире, перед уделением крещения был необходим новициат, длившийся как минимум год. В это время послушник получал теоретическое образование и обучался ритуальному воздержанию. Литургия самого таинства была сложной, ритуализированной и хорошо структурированной.
Это была коллективная церемония Церкви Божией, то есть собрания христиан, осуществлявшаяся в присутствии публики из верующих. В мирное для катаров время на ней присутствовали Старший общины, если возможно, епископ или один из его коадьюторов. В подполье это мог быть всего один совершенный. После передачи неофиту Книги, то есть Нового Завета, с помощью которого он мог проповедовать Слово Божье и тоже уделять таинство, которое он должен был получить, ему передавали Молитву Господню и комментировали ее. Эту молитву он мог и должен был произносить «во всякое время своей жизни, днем и ночью, один и в обществе», особенно перед едой или питьем. Собственно сonsolament следовал сразу же за передачей Отче Наш или позже.
Сопровождаемый Старшим общины, прижимая к груди Книгу Евангелий, которую он получил, неофит прежде всего произносил настоящие обеты. Вот формула такого обещания, изложенная в латинском Флорентийском Ритуале:
 
«Ты должен понять, что следует любить Бога в истине, милости, смирении и милосердии, в целомудрии и иных благих добродетелях, ибо сказано: «Целомудрие приближает человека к Богу, а испорченность отдаляет»… Ты должен понять, что тебе следует быть верным и послушным как в вещах духовных, так и преходящих…
Нужно еще, чтобы ты дал Богу обет, что никогда не совершишь ни убийства… ни воровства… никогда добровольно не осудишь никого и ни в каком случае ни на жизнь, ни на смерть… что никогда, умышленно и добровольно, не будешь употреблять в пищу ни сыра, ни молока, ни яиц, ни мяса птицы, рептилий и животных, запрещенного в Церкви Божьей. Также придется тебе ради праведности Христовой сносить голод, жажду, оскорбления, преследования, и смерть…»  
 
Потом неофит выслушивает проповедь - катехизис, примеры которой подают нам все три Ритуала. Окситанский Ритуал из Лиона приводит ее в сокращенном виде, Флорентийский на латыни - широко и обстоятельно, а окситанский Ритуал из Дублина является настоящим маленьким трактатом о Церкви Божьей, которая должна следовать Закону Жизни. Потом церемония продолжается: неофит просит прощения всех своих грехов «у Бога, у Церкви и у вас всех». Человек, проводящий церемонию, возлагает Книгу на голову нового христианина, а все присутствующие христиане протягивают над Книгой правые руки и произносят Adoremus Patrem, et Filium et Spiritum Sanctum. Сама формула сonsolament звучит следующим образом:
 
«Отче Святый, прими слугу Своего в праведности Твоей, и сошли на него благодать и Духа Святого».  
 
Все присутствующие христиане произносят пять Pater и три Adoremus, а потом руководящий церемонией читает Пролог Евангелия от Иоанна. Христианин получал как бы дополнительное крещение Духом Святым Утешителем: он не произносил никаких формул отречения от крещения водой, не одевался торжественно в черные одежды, не получал веревку, которой опоясывал тело, как предполагали католики: то, во что он был «облечен» - это Дух.
Удивительно то, до какой степени этот обряд напоминает пострижение в монахи, монашеское посвящение: Добрый Христианин у катаров произносил обеты, требовавшие от него полного религиозного вовлечения. Он обязывался жить по строгим правилам, как в «монашеском» чине, но тем не менее, в миру, как в «священническом» чине, зарабатывать себе на жизнь, проповедовать христианскому народу и тоже уделять полученное таинство. Это крещение имеет тот смысл, в каком оно воспринималось в ранней Церкви, то есть, является таинством, благодаря которому можно стать христианином, членом Церкви Христовой, которая была собранием христиан, а не сооружением из камня и дерева. Сonsolament означало также вступление в религиозную жизнь: совершенные считались своего рода клиром, исполняющим пастырскую и священническую роль для населения верующих.  
Любой совершенный или любая совершенная имели право уделять полученное таинство, помогающее осуществиться божественному плану Спасения душ, заточенных злом. Церковь Божья хранит это святое крещение со времен апостолов, и будет продолжать хранить его до конца времен, уточняют Ритуалы катаров. Крещение, посвящение в сан, или церемония принятия монашеских обетов, consolament еще чаще практиковался окситанскими Церквями, если верить показаниям перед Инквизицией, в качестве соборования: тогда его называли consolament для умирающих. Церемония этого обряда напоминала церемонию consolament вступления в христианскую жизнь, но значение его немного отличалось. Его называли «счастливым концом на руках у совершенных». Столько добрых верующих с рвением и тоской стремились к этому счастливому концу, искали в годину опасности Добрых Христиан в подполье, чтобы успеть получить его, пока всех их, одного за другим, не переловила и не осудила на смерть Инквизиция.
В эпоху мира consolament «посвящения» уделяли преимущественно иерархи Церкви - Старший, диакон, епископ или его коадьютор, а consolament для умирающих - «простые совершенные». Но в любом случае этот обряд не означал окончательного освобождения от зла: умирающий просто пытался дать Церкви Добрых Христиан последнее свидетельство уважения и доверия, отдавшись ей на ложе смерти, и подтвердив тем самым факт, что долгие годы он верил, что эта Церковь является истинной Церковью Божьей. От одного melhorier до другого верующий размышлял над проповедями и пытался вести жизнь по возможности приближенную к христианским требованиям, идя по дороге Добра с тех пор, как его душа «пробудилась». «Хороший конец» означал хотя бы возможность родиться в теле человека, который в будущем станет Добрым Христианином. Окситанский Ритуал уточняет, что если больной выживет, то христиане «должны представить его епископу и молиться, чтобы он вновь получил утешение как можно скорее и по доброй воле».
В эпоху преследований, нехватка катарских служителей привела к размытию разницы в значении между двумя видами consolament. Например, совершенная Арнода де Ла Мот одна уделила крещение посвящения верующей Жордане, ставшей ее компаньонкой после смерти ее сестры Пейронны. С другой стороны, верующие, в ужасе видя свою Церковь под ударами преследователей, и в страстной жажде «счастливого конца» и Спасения, стали ассоциировать смерть на руках совершенных с крещением Церкви Христа. Особенно распространенным это явление стало в конце XIII - начале XIV века, когда появилась легенда об endura, или ритуальном самоубийстве с помощью голодовки. Эта легенда родилась, возможно, из наивности какого-нибудь верующего из Монтайю, но распространялась католическими противниками. Умирающий или их семьи, если агония продолжалась слишком долго, могли, чтобы благодать consolament, полученная такой великой ценой в ужасной опасности, не пропала втуне, обречь себя на жестокий пост. Получивший утешение обещал больше не пить и не есть, не произнеся Святой молитвы, и возможно, что если он не мог больше говорить, то считал, что если будет пить и есть, тем самым нарушит действенность таинства… В последних протоколах Инквизиции зафиксировано много примеров, когда умирающие подтверждали свою волю следовать образу жизни Добрых Христиан, если они исцелятся от болезни. Но очень трудно было «вновь получить утешение», согласно терминологии Лионского Ритуала, в условиях, прекрасно описанных Жаном Дювернуа в книге Религия катаров:
 
«Пять или шесть пар постоянно травимых совершенных, передвигавшихся только ночью, спавших в лесах или подвалах, должны были по первому зову уделять последнее таинство верным, разбросанным по территории, соответствующей пяти или шести теперешних департаментов…»  
 
 
ХЛЕБ СВЯТОЙ МОЛИТВЫ И РИТУАЛЬНАЯ ПРАКТИКА
 
В тоске и страхе, что им не удастся призвать совершенного в свой последний час, во времена подпольного катаризма некоторые верующие в горах или селениях стали собирать вещи совершенных, и особенно трепетно, многие годы, хранили кусочки благословленного ими хлеба, которые приобретали для них сакраментальное значение. Вот свидетельство Раймонда Басти из Карамана, перед инквизитором:
 
«Он… видел в сундуке, принадлежавшем госпоже Наварре, кусок хлеба, высохший и заплесневевший от старости… И он слышал от своей жены Ломбарды, что Наварра потребовала у нее этот хлеб и сказала ей, что этот хлеб имеет такую же ценность, как и присутствие Добрых Людей у смертного одра, когда они не могут присутствовать; что это хлеб Добрых Людей…»
 
Этот хлеб Добрых Людей, ставший реликвией для пребывавших в смятении верующих, лишенных своей Церкви, был тем самым хлебом, о котором инквизиторы постоянно, не одно десятилетие спрашивали подозреваемых в ереси, ели ли они его: «Встречали ли Вы еретиков? Верили ли Вы, что они - добрые мужчины и добрые женщины? Поклонялись ли Вы им? Ели ли хлеб, благословленный ими?» Вопросы инквизитора точно совпадают с различными ритуальными практиками, которыми была отмечена дорога Добра катарских верующих. Мы уже видели, что под «поклонением» скрывается ритуал melhorament - тройное ритуальное приветствие верующим совершенного и просьба молиться за него Богу, чтобы Он привел его к счастливому концу.
Практика благословения хлеба проистекала из общинной жизни катарской Церкви: трапезы были в обязательном порядке общими, а когда совершенный шел к верующим, покидая свой «дом», он должен был делить дорогу с товарищем. В любом случае, перед тем, как поднести кусок ко рту, все Добрые Христиане должны были произносить Молитву Господню, полученную ими перед крещением. Хлеб благословлял Старший общины или старший по возрасту среди присутствующих совершенных, а во время преследований даже один совершенный. Этот благословленный хлеб раздавали по кусочку всем присутствующим христианам и простым верующим, пока не оставалось ни крошки. Пьер де Лузенак описал церемонию подобного угощения:  
 
«В начале трапезы Пьер Отье взял буханку хлеба и, стоя, держа этот хлеб на салфетках, которые положил себе на плечо, начал говорить над ним Pater Noster, а потом сказал еще раз, но как бы сквозь зубы. Затем он разрезал этот хлеб своим ножом, и положил его на столе вначале перед собой, а потом и перед каждым из нас. Сказал мне тогда, что называют его хлебом Святой Молитвы…»  
 
Каждый верующий, получив этот хлеб, просил: «Благословите, господин», и совершенный отвечал каждому: «Пусть Бог благословит». Эта практика, напоминающая обряды ранней христианской Церкви, не имела никакой евхаристической ценности: мы уже видели выше, что катарский дуализм избегал всякой сакрализации видимого, и тем более, страдающего тела. Следует истолковывать значение преломления благословленного хлеба в свете комментариев катаров к фразе «хлеб насущный» их Святой Молитвы, Pater.  
Все Ритуалы, латинский или окситанские, подают нам одну и ту же формулу: «хлеб присносущий» вместо католического «хлеб насущный». Вот как объясняет это латинский Флорентийский Ритуал:  
 
«(Хлеб присносущий, который христианин просит дать ему сегодня) это закон Христов, данный всем народам…
Мы разделяем тот же хлеб и ту же чашу (1 Кор. 10, 16-17), и это означает, что мы участвуем во всем этом в духовном смысле закона, пророков и Нового Завета… Сказано: «Примите, едите, вот тело Мое, отданное за вас». Это означает: эти духовные заповеди древних Писаний есть тело Мое, и для вас они были переданы людям…»  
 
Катарские комментаторы к Pater интересовались только небесным хлебом, хлебом духовной доктрины, и явственно отличали его от хлеба - земной пищи. Благословленный хлеб был всего лишь образом, остатками практики первой Церкви, полностью связанной с Молитвой Господней, священной молитвой Добрых Христиан. Окситанский Ритуал из Дублина даже расширяет значение хлеба присносущего до хлеба Жизни и Любви:
 
«Ибо милосердие/любовь называется хлебом присносущим, поскольку оно вознесено над всеми другими субстанциями, явлениями, духом, жизнью, душой, сердцем, телом, и в этом хлебе все эти субстанции согласуются… Те, кто получает дар милосердия/любви, становятся совершенными в глазах их Бога, как вкусившие хлеба живого, сошедшего с небес для просвещения Евангелием…»  
 
Это единственный след символизма - но не сакрализации видимого - который можно проследить в практике катарской Церкви, этого христианства без распятия. Хлеб Святой Молитвы - это ритуализированное воспоминание о хлебе Жизни, сошедшим в этот мир для духовного насыщения Словом, звучащем в Святой Молитве… Тончайшая смесь диалектики и - почти - мистики, эти наслоения значений обряда были забыты последними верующими, которые в своем духовном и моральном одиночестве использовали его в несколько суеверном, но таком трогательном ритуале.
Кроме духовного крещения и благословения хлеба, катарская Церковь практиковала и другие христианские обряды, как обмен поцелуем Мира (между мужчинами и между женщинами, а между представителями разных полов через посредство Книги), а также обряд общего коллективного покаяния, servici или aparelhament, описанный в Лионской рукописи. Этот обряд был актом раскаяния в грехах - но очень незначительных! - в которых община катаров признавалась перед иерархом своей Церкви, а иногда и Старшим.
 
«Предстали мы пред Господом, и перед вами, и перед орденом Святой Церкви, чтобы принести покаяние и получить прощение всех грехов наших… и просим милости Божьей и вашей, дабы вы молили за нас святого Отца милосердного простить нас.
 О Господи, осуди и покарай пороки плоти нашей, обреченной на тлен и разрушение. Но возымей сострадание к душе, заключенной в темнице плоти, и дай нам… коленопреклонения, и посты и молитвы и проповеди, как это заведено у добрых христиан…»  
 
Конечно же, под этими «пороками плоти» следует понимать вовсе не смертный грех и не отступление от обетов целомудрия Добрых Христиан - а последствия того, что Латинский Ритуал называет «плотским или телесным искушением», то есть, не дьявольским, а неизбежно вытекающим из самой природы телесной тюрьмы. В такой ритуальной форме христиане просили покаяния, чтобы очистить дух, все еще содержащийся в этой тюрьме, от физических последствий этого телесного искушения. Заметим, к тому же, что эта практика публичной и коллективной исповеди, как и все обряды катаров, унаследована от ранней Церкви. Наличие этих обрядов доказывает существование настоящей церковной организации и иерархии между христианами. Как и всякая христианская Церковь, Церковь катаров была организована - и это признают не только ее Ритуалы, но и современные катарам абсолютно профанные тексты, как биографии трубадуров - по типу ордена. Жизнеописание трубадура Раймонда де Сен-Антонин сообщает нам, что его дама, виконтесса Пенне д’Альбижуа, узнав о его смерти, с горя se rendet en l’orden dels heretges (отдалась ордену еретиков). Однако, если мы видим в катарской Церкви монашеский орден христиан, спасающихся в миру, но соблюдающих правила, то это всего лишь первый шаг к ее пониманию. Монашеская по правилам, священническая по церковной организации, Церковь Добрых Христиан была институцией, уникальной в своем роде.
Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Re: Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Ответить #6 В: 08/29/07 в 17:51:59 »
Цитировать » Править

VII
 
ОСОБЕННЫЙ  ОРДЕН
 
ПРАВИЛА. АСКЕЗА КАТАРОВ
 
  Христианин у катаров вел евангельскую жизнь, как и христианин у вальденсов. Будучи лично бедными, и буквально соблюдая, как и вальденсы, евангельские заповеди не убивать, не клясться, не лгать, не красть и не злословить, не совершать прелюбодеяния, катары, кроме того, во время церемонии consolament, давали и монашеские по сути обеты: жить в общине (по крайней мере, с одним socius, компаньоном или компаньонкой), произносить ритуальные молитвы в определенные часы дня и ночи и в предписанных ситуациях, и, наконец, придерживаться двойной аскезы, то есть обетов целомудрия и воздержания. Христианин у катаров вел жизнь абсолютного целомудрия, и в те дни, когда у него не было ритуального поста на хлебе и воде, полностью воздерживался от всех продуктов животного происхождения.
  Продукты, запрещенные для катарского христианина, были ничем иным, как unctura, то есть продуктами, определенными как «скоромные», согласно бенедиктинским правилам, и от которых монахи воздерживались во время постов и по пятницам, поскольку тогда было «правило держать посты». Эти запреты касались всех животных продуктов: яиц, молочных продуктов, за исключением рыбы. Даже сегодня, многие традиционные католические семьи в день Святой пятницы едят только рыбу… Очень часто пишут о глубинных причинах этого катарского вегетарианства, начиная со средневековых католических авторов и заканчивая современными комментаторами. Но в этих причинах стоит видеть не столько страх съесть что-нибудь, содержащее божественную душу, сколько заботу о том, чтобы полностью соблюдать правила, которые, как им казалось, ослаблены в монашеских католических орденах. Катары были горды тем, что могли быть более христианами, чем те, кто узурпировал имя Христово.
  Однако это полное воздержание было вовсе не позой. Оно играло практическую роль: через постепенное приучение тела к определенному режиму – то есть сведение, без насилия и страданий, телесных искушений только к голоду и холоду – пост понемногу ослаблял телесные желания, дьявольские для христианина. К тому же, маловероятно, что воплощение божественной души в животных, имеющих кровь, проповедовали еще какие-нибудь Божьи люди у катаров до Белибаста, последнего окситанского совершенного, наименее ученого и более «зараженного» народными верованиями, характерными для его крестьянского происхождения. Именно он говорил о том, что, заботясь о непричинении вреда какой-либо душе, Добрые Христиане воздерживаются от мяса. Однако, этот аргумент не является убедительным в случае с яйцами и молочными продуктами, ведь в этом случае христианин не участвует в убийстве животного. К тому же, разве могло иметь какое-то значение в его глазах переселение в другое тело, даже, может быть, более развитое, души, которая все равно оставалась узницей зла? Как бы там ни было, воплощение в теле животного противоречит дуалистической логике катаров.
  Остаётся объяснение, иногда происходящее от самих Добрых Людей в той мере, в которой его удается отделить от мифа: мясо животных, как и все животные продукты, происходящие от совокупления, то есть дьявольского для них акта, было нечистым, и по этой причине, христианин не мог употреблять таких продуктов. Что же касается рыбы, то в Средние века считалось, что она рождается из воды или воспроизводится без совокупления, путем деления. В целом, основания религиозной психологии воздержания катаров от животных продуктов ничем не отличались от практик постов и воздержаний католиков.
  По поводу обета абсолютного целомудрия, произносимого во время consolament, пролилось немало чернил и это породило много фантазий. Чтобы хоть немного прояснить вопрос, вспомним, что в историческую эпоху существования катаризма, католические монахи и монахини тоже жили в целомудрии и в постоянном страхе телесного греха; что Грегорианская реформа привела к тому, что белое духовенство, по крайней мере, священники, должны были жить в состоянии целибата, в то же самое время поощряя верующих заключать браки. Катарская Церковь, как и католическая Церковь, «осуждала» на целомудрие только свой клир, который можно определить и как монашеский, и как священнический. И если католическое целомудрие, процветающее еще и в ХХ веке, не привело человечество к исчезновению, то не привело бы и катарское (хотя столько современных комментаторов используют именно этот аргумент).
  Если Добрые Христиане должны были ригористически исполнять правила – совершенные разных полов избегали даже садиться на одной лавке, хотя во времена Инквизиции, чтобы избежать подозрений, иногда вместе путешествовали разнополые пары, и им приходилось спать в одной постели, хотя и полностью одетыми – никакие правила целомудрия не стесняли любовную жизнь простых верующих. Верующие еретиков рожали детей, как и их католические соседи, и, в конечном итоге, рождение новых тел было необходимым, чтобы туда могли воплотиться души еще не освобожденные от зла. Единственная разница состояла в определении. Церковь катаров не признавала таинства брака и считала, что «это такой же грех - познать свою жену, как и любую другую женщину». Телесный акт в любом случае был грехом, смертным для Добрых Христиан, но происходящим из естественного телесного искушения для верующих, еще живущих в рабстве зла, и придавать этому телесному искушению видимость сакрализации означает отягощать грех богохульством.
  «Ужас перед плотью», который некоторые современные авторы катарского мифа приравнивают к преклонению перед смертью (я могу привести в качестве примера фильм Помолвленная с тьмой, а также несколько романов Мориса Магра, имеющих, тем не менее, немалую поэтическую ценность), на самом деле ничем не отличался в катарской Церкви от «ужаса перед плотью» в тогдашней католической… Разве что католическая Церковь покрывала особенным позором женскую плоть: женщина была главным действующим лицом первородного греха и неутомимой искусительницей, в то время, как катарская Церковь видела в любой плоти, даже в мужской, дело зла. Это, правда, не мешало некоторым катарам исповедовать идеи доминирующей идеологии, как, например, Белибасту, который проповедовал, что последним воплощением перед Спасением должно быть воплощение в мужском теле…
 
СВЯЩЕННИЧЕСКАЯ ИЕРАРХИЯ ЦЕРКВИ БОЖЬЕЙ
 
Мы уже встречали в текстах катаров, приводимых здесь, упоминание об ордене или установлении (azordenament, ordenament) Святой Церкви, то есть ее иерархии; а к тому же, обряды этой Церкви, с которыми мы уже ознакомились, доказывают существование структурированной организации и иерархии между христианами, из которых она состояла. Уже в 1145 году письмо кафедрального капитула Льежа папе описывает еретиков, некоторое количество которых было сожжено в предыдущем году, отмечая, что эта секта делится на три уровня: слушатели, верующие и христиане, и что у них есть священники и другие прелаты, «как и в Римской Церкви».
Церковь Добрых Христиан, собрание или община верных, следующих путем Спасения, придерживаясь правил и буквально соблюдая евангельские заповеди, имела свое внутреннее установление, регламентированную экклезиологию, и структурированное таким образом, чтобы эффективно исполнять в миру свое универсалистское призвание: распространять Слово Христово и его спасительное таинство духовного крещения. Только полностью игнорируя свидетельства документальных источников, некоторые современные комментаторы могут претендовать на то, что катаризм был лишен всякой внутренней структуры – поскольку считал всякую иерархию и институцию этого мира дьявольской – и являлся спонтанным, склонным к анархии движением.
Различие в льежском письме между слушателями, верующими и христианами, является, без сомнения, тем, которое в катарских текстах выступает как различие между верующими, утешенными и христианами. Верующий фактически являлся слушателем, поскольку приходил слушать проповеди катаров. Следующая категория была более туманной: простой утешенный, был ли это больной, получивший таинство для умирающих, а впоследствии, выжив, ожидающий действительного крещения? Простые совершенные, получившие крещение, в эпоху мира для катаров, могли ли они только произносить молитву, благословлять хлеб и утешать умирающих? По-настоящему священническая роль – торжественные проповеди и уделение крещения Духом неофитов, которых долго готовили и обучали с целью вступления в «орден» катаров, по-видимому, исходя из текстов, была зарезервирована для иерархии Добрых Христиан, состоявшей из Старших, диаконов и епископов. Разумеется, очень быстро, в эпоху преследований, - потому что, как в Италии, так и в Окситании, христианство катаров располагало максимум пятидесятилетним периодом мира, чтобы структурировать свое распространение, - различие между простым совершенным или утешенным и членом иерархии практически стерлось, и самый скромный из подпольных совершенных, самая отрезанная от других совершенная в каком-нибудь лесном убежище, представял/представляла собой Церковь, и соединял/соединяла в себе все пастырские и священнические функции облеченных христиан для народа верующих, прочесываемого инквизиторской бюрократией.
Церковь катаров в реальности была сообществом некоторого количества автономных Церквей, как в раннехристианском, так и в средневековом смысле, которые в целом поддерживали – хотя так было тоже не во всех случаях, особенно в Италии – очень дружеские и добрососедские отношения. Если местная община становилась достаточно многочисленной и влиятельной, она организовывалась в Церковь, то есть, выбирала управляющего ею епископа, который назначал определенное количество диаконов, обеспечивавших проповеди и религиозную жизнь в основных христианских ячейках: домах катаров. Во второй половине XII века, как мы еще увидим, анализируя более подробно окситанские Церкви, епископ является главой иерархии и окружен двумя коадьюторами: Старшим Сыном, который должен будет его сменить, и Младшим Сыном, который тогда становился Старшим Сыном.
Не следует воображать, что катарский епископ был чем-то вроде католического прелата, восседающего в епископском дворце в большом городе: катарский епископ оставался бедным и странствующим, как и всякий Христианин. К нему обращались для торжественных церемоний и случаев, и конечно, он играл роль администратора и «финансиста» Церкви-общины. Например, катарский епископ Каркасе некоторое время жил в Кабаретц, в Арагоне (Минервуа) и в Лоре; но никогда в Каркассоне. Можно задать вопрос о том, являлся ли епископ в духовном плане чем-то более значимым, чем другие христиане. Это в общем-то противоречит философскому дуализму теоретического катаризма, но это ведь была человеческая институция, которая более или менее следовала общепринятым или необходимым образцам поведения, и катарские христиане были средневековыми христианами в полном смысле этого слова. В любом случае, кажется, что среди Добрых Христиан существовала практика неоднократных крещений: из желания обеспечить себе дополнительную уверенность, из страха, что служитель, уделивший первое крещение, мог тайно согрешить и не быть больше депозитарием Духа Святого, и тем более, не иметь силы его призвать. Сохранилось много точных свидетельств о подобных практиках. Но существовало ли какое-то особое таинство посвящения епископов? Ритуалы не говорят об этом ни слова. По-видимому, следует считать, что это было немного более торжественное крещение, уделяемое другим епископом, но по своему церемониалу идентичное обычному consolament. Акты катарского собора в Сан-Фелис-Лаурагэ говорят о том, что Ницетас (Никита), иерарх восточных катаров, прибывший организовать или реорганизовать западноевропейские Церкви, сам уделил новое крещение Духом избранным на соборе епископам. Он уделил им consolamentum и ordinem, consolament и посвящение, уточняет текст. Сам он был епископом ордена Драговицы. Мы не знаем всего, что включало в себя это «посвящение», но, конечно же, те же достоинства передавались Старшему и Младшему Сыновьям, которые однажды тоже должны были стать епископами.
Socius, товарищ жизни и путешествий епископа, был, как правило, воспитанный им самим молодой диакон. Но роль диаконов была более обширной и четко выписанной: он руководил, в дисциплинарном плане, проповедями и распорядком жизни местных общин, объединенных в «дома». Несомненно, это диакон посещал каждый катарский дом, для организации службы или apararelhament, он организовывал проповеднические миссии, посылая туда Добрых Людей, и отвечал за их работу и продажу их продукции. В самих же домах, которые должны были быть многочисленными даже в пределах одой бургады, совершенные, мужчины и женщины, вели христианскую жизнь, в молитвах и работе, во главе со Старшим, управляющим маленькой общины, но также проводящим consolament и все остальные обряды в отсутствии диакона или епископа. Свою священническую роль он исполнял с помощью членов общины, шедших после него по старшинству. Старший был, по сути, «держателем дома»; в обществе Христиан, следующих дорогой Добра, он принимал прибывающих гостей, преимущественно, путешествующих совершенных из других общин или простых верующих, заходящих по пути или жаждущих просвещения.
Катарский дом не был похож на католический монастырь: там не было никакой закрытости, он был открыт в мир и общество, и являлся постоялым двором и мастерской. Он также был местом, где совершались обряды Церкви, где всякий верующий мог услышать Слово Божье и иметь возможность поучаствовать в благочестивых практиках. Совершенные приходили и уходили – это зависело от их рода занятий и маршрута их пастырских миссий. Они никогда не жили слишком долго в «родном доме», в который они, однако, регулярно возвращались, поскольку они были проповедниками Слова Божьего. Совершенные женщины вели более оседлую жизнь в своих домах, но мы не знаем, носила ли руководительница общины и самая старшая из женщин титул Старшей. Дома совершенных женщин были открыты и тоже служили мастерскими, как и дома совершенных мужчин, и их регулярно посещал диакон и проводил обряды. Они также играли роль воспитательных домов для детей и молодых девушек, которых обучали основам веры. Там принимали сирот, детей и внуков местных совершенных женщин, а иногда и дочерей-бесприданниц, которых туда приводили неимущие, но знатные семьи в надежде, что девушки тоже станут совершенными.
Над разными катарскими Церквями – или епископствами – не было ни должности архиепископа, ни должности папы. Между ними были простые отношения добрососедства и духовной и светской солидарности. Эта автономия иногда приводила к практическим доктринальным различиям. Например, в Северной Италии, понятие Церковь в основном ответствует понятию катарской Школы.
 
ЖИЗНЬ МЫСЛИ: АLBANENSES И GARATENSES
 
В Окситании и во «Франции», после собора в Сан-Фелис-Лаурагэ в 1167 году – поскольку нам очень плохо известно все, что было до того – катарские Церкви жили в полном согласии, и не существовало никаких публичных дебатов о наименьших различиях в доктрине. По крайней мере, так было до эпохи преследований, когда появились проповедники не всегда одинаково образованные, и вследствие этого их аргументы и интерпретации иногда носили очень личный характер. А вот для Церквей Северной Италии, наоборот, в начале XIII столетия, по-видимому, характерны не столько географическая локализация не всегда граничащих между собою центров, сколько различия в их теологических учениях.
Мы уже упоминали здесь две великие соперничающие Ломбардские Церкви: Церковь Конкореццо, называемая Garatenses или гаратистами, в регионе Милана, и Церковь Децензано, называемая Albanenses или альбанистами, на берегах озера Гарда. Третья Церковь, Bagnolenses или баньолисты, из региона Мантуи, заявляла о своей догматической независимости как от Церкви Конкореццо, так и от Церкви Децензано. К этому движению принадлежали Церкви Тосканы, Виченцы и долины Сполете. Книга о двух началах, происходящая из школы Джованни де Луджио, Старшего Сына епископа Децензано Беллесманцы и главного теоретика альбанистов, подробно описывает нам, как эти последние упрекали гаратистов. Суммы антикатарской полемики (Райнерий Саккони, Петр Веронский, Монета Кремонский, Якоб де Капеллис и т.д.) уделяют большое внимание этим внутренним дискуссиям итальянского катаризма, и поэтому мы располагаем подробностями доктрины баньолистов, которые постепенно, как говорит Райнерий Саккони, приближались к абсолютистским позициям альбанистов, так же, как и (кстати, других упоминаних об их интеллектуальной жизни мы не знаем) Церкви Тосканы, Виченцы и Сполете. Возможно, в этом притяжении колеблющихся групп к Школе Децензано следует видеть личное влияние великого теолога, которым бесспорно, даже по свидетельству Райнерия Саккони, был Джованни де Луджио.
Как бы там ни было, тезисы гаратистов, которые можно назвать умеренным дуализмом, не были так уж далеки от католического монизма: они не верили в существование двух совечных, но неравных и независимых начал, а в существование единого начала, создателя духовного мира и первого упорядочивателя материи. Один из Его ангелов, Люцифер, восстал по свободной воле, и, увлекши за собой часть других ангелов, снизошел в видимый мир, где завершил его организацию, и создал земные творения. Тезисы гаратистов относительно природы Христа, Откровения и апостолов очень размыты, даже можно сказать, бессвязны, и согласно источникам, очень непостоянны. Райнерий Саккони, наиболее осведомленный из наших информаторов, говорит, что они верят, что Христос и Дева Мария – это ангелы, посланные один за другим Богом в этот мир. Кроме того, они считали, что одна часть падших ангелов будет спасена, а другая – осуждена навечно.
Как мы видим, эта умеренная доктрина не слишком отличается от догматов великой Церкви, и считает, что с помощью восставшего Божьего ангела был сформирован видимый мир.
Альбанист Джованни де Луджио, будучи главным метафизиком доктрины абсолютных дуалистов, наоборот, дал ответ на вечную проблему зла. Вот как один из его учеников, но под его непосредственным влиянием, заканчивает главу против гаратистов в Книге о двух началах:  
 
Этот Бог, который позволил также существовать всякому злу и всякому ничто (ибо только так можно назвать организацию и искажение созданных Им четырех элементов Его же собственным восставшим ангелом), Сам является причиной этого зла, как сказал Апостол: «Делающие такие дела достойны смерти; однако не только их делают, но и делающих одобряют» (Рим. 1, 32). Но невозможно даже думать так об истинном Боге, потому со всей необходимостью следует предположить, что существует начало зла, приводящее к тому, что истинный Бог должен терпеть и страдать от искажения, всякого зла и всякого ничто, которое связало все эти святейшие элементы абсолютно против Его воли. Этот истинный Бог никогда не являлся Сам, по сути и непосредственно, причиной этого искажения. Таким образом, получается, что гаратисты запутались в собственных противоречиях.
 
Независимо от проблемы внутренних противоречий системы гаратистов, итальянские катары дискутировали об интерпретации Книги Бытия: описание злого дьявольского творения или символическая проекция небесного творения? Они также спорили о природе Христа: Сын Божий, приемный Сын Божий или Ангел Божий? А еще о Деве Марии и Иоанне Евангелисте: люди из плоти и крови, но с божественной душой, или ангелы Божьи? Те же споры, однако не имевшие никакого отношения к вопросам абсолютного или умеренного дуализма, несомненно, велись и среди окситанских катарских интеллектуалов, по крайней мере, до периода преследований. Но возможно, именно из Италии, где обучались и прошли «еретикацию» последние окситанские Добрые Люди, они принесли следы этих споров? Для Белибаста Христос – это Ангел Божий, которого Бог сделал Своим приемным Сыном, и имя этому Ангелу было Иоанн…
 
…Отец Святой сказал: «Неужто никто из вас не хочет стать Моим сыном?» И один из духов, имя которому было Иоанн, поднялся тогда и сказал, что он хочет быть Сыном Отца, и он исполнит все, что написано в Книге… Он сошел с неба и явился как новорожденный ребенок в Вифлееме. (И мне кажется, добавляет Арнот Сикре, который передает эту проповедь инквизитору, еретик добавил, что святая Мария располнела, как если бы она была беременна, а потом рядом с ней появился ребенок, и она подумала, поскольку ее полнота исчезла, что она дала жизнь этому ребенку, хотя, по-настоящему, она не носила в лоне этого ребенка)…  
 
ПРОБЛЕМА ПРОИСХОЖДЕНИЯ
 
Невозможно честно окончить главы, посвященные Церкви Божьей, не поднимая проблему происхождения этого странного христианства. Я начну с осторожностью и смирением, потому что в этой области не совсем честно будет утверждать нечто как доказанное, претендовать на определенный ответ. Единственным удовлетворительным интеллектуальным поступком, на нынешнем этапе исследований, будет правильно поставить проблему и попытаться рассмотреть ее со всех сторон. Еще двадцать лет назад ответ на этот вопрос казался лишенным всякой таинственности, и поколение за поколением пишущие о катаризме воспроизводили ставшую «автоматической» преемственность: Зороастр – Пифагор – Мани – павликиане – богомилы – западноевропейские катары. Но сегодняшние ученые уже не так категоричны в своих определениях.
Первой констатацией факта, позволяющей пролить свет на этот вопрос, является то, что дуализм – это один из нескольких возможных парадигматических ответов на проблему зла, и потому вовсе не обязательно видеть неизбежную связь и преемственность между различными течениями религиозной мысли человечества, где в той или иной степени выявляется дуализм. Что касается «традиционной» преемственности, о которой говорится в предыдущем параграфе, и связи с христианством – потому что катаризм это прежде всего христианство – то я ограничусь  напоминанием, что манихейская религия предлагает намного более сложную и несравнимо более богатую мифологию, чем катарская логика; что она, прежде всего, основана на большом количестве специфических Писаний: Мани написал намного больше, чем четверо евангелистов, и эта литература была широко распространена на Ближнем и Дальнем Востоке. Манихейские тексты были даже переведены на китайский язык, как мы еще увидим. А единственным неканоническим христианским текстом, используемым и цитируемым в катарских писаниях, кроме Тайной Вечери умеренных гаратистов, был апокриф Видение Исайи. Но по-видимому, ничто из обширной манихейской литературы не было известно средневековым дуалистам.
Преемственность между манихейцами и павликианами и даже между павликианами и богомилами не может быть подтверждена ни одним историческим документом. Более того, преемственность между богомилами и катарами тоже кажется сегодня не так очевидной, как это было на протяжении многих лет. Прежде всего, то, что богомилы являются хронологическими предшественниками западноевропейских дуалистов – это иллюзия: Письмо Попа Козьмы всего на десять или двадцать лет старше появления подобных феноменов, отмеченных французскими хронистами XI века. Больше доказательств тому, что одновременно, от Малой Азии до пролива Ла-Манш, выявляется одно христианское движение с дуалистическим фундаментом.
Эта Церковь, очевидно, исповедовала старый умеренный дуализм с мифологическим основанием, происходящим из гностических и раннехристианских явлений. Но во времена между романской и готической эпохами в Западной Европе, средневековые интеллектуалы превратили его в абсолютный дуализм, очевидно неизвестный богомильской Церкви, восточной сестре катарской Церкви. Только в итальянских Церквях этот вопрос сделался настоящим яблоком раздора.
Потому тезис об исторической преемственности между богомилами и западноевропейскими катарами не следует отбрасывать полностью, но рассматривать с исключительной осторожностью. Катары и богомилы, скорее всего, были разными ветвями одного и того же исторического движения. И те, и другие были наследниками одной уникальной традиции, поскольку их ритуал и обряды были идентичными от Малой Азии до Аквитании и Фландрии. Известные с эпохи Тысячелетия, они развивались параллельно, но по-разному. Западноевропейский катаризм сумел придать дуалистической системе логическую завершенность, чего не хватало богомильской теологии.
То, чем была катарская Церковь, собрание общин Добрых Христиан, предложившая в разгар Средневековья дуалистическое прочтение Нового Завета, дают нам понять тексты и документы, которые рисуют живую, яркую и динамичную картину, способную оставить реально различимые следы. Средневековая, как по времени, так и по способу мышления и представления аргументов, всегда опиравшихся на цитаты из Писания, она была также проявлением великой тенденции этой эпохи, дороги бедности и евангелизма, которой следовало столько христиан в поисках аутентичной духовности. Буквально и жестко следующая Евангелию, она, однако, оставляла место для мифа, чтобы объяснить, вне всякого логического построения, вторжение склонности к злу, впившемуся, как заноза, в плоть вечного благого творения, нерушимого по своей природе, или чтобы прибегнуть к не слишком средневековой системе реинкарнации. Аристотелевская логика и схоластический метод наполняют холодным ученым светом теологические трактаты катаризма, в то время как пастухи с гор без труда смогли сродниться с идеей реинкарнации, используя ее как в фольклоре, так и в повседневной жизни.
Средневековая по своим теоретическим писаниям и глубинным импульсам, Церковь Божья выглядит архаической по своим обрядам и церковной организации. Недаром первые издатели описания таинства consolament, отец Дондейн и Кристин Тузеллье, сравнили его с обрядами крещения у первых христиан: это аутентично христианский обряд, и даже раннехристианский. К тому же, как практическая организация Церкви, так и строение Церквей, воспринимаемых как общины христиан, группирующиеся вокруг избранных ими руководителей, очень сильно напоминают структуру ранней Церкви.
Я бы хотела еще напомнить здесь, что раннее христианство не было простым молодым деревцем, которое понемногу выросло в единый ствол под влиянием Писаний апостолов и первых Отцов Церкви, но многоголовым и разнообразным движением, с многочисленными отмершими или обрезанными ветвями. Глядя на средневековые проявления катаризма и некоторые заметки, сделанные самими членами этой Церкви, я спрашиваю себя: не мог ли катаризм быть одной из этих раннехристианских ветвей, - уснувшей, забытой и застывшей на какой-нибудь горе Афон, но внезапно ожившей в исторический период, когда наступили очень благоприятные условия. Не случайно столько других спонтанных евангелических движений одновременно появляется одно за другим по всему христианскому миру в эпоху Тысячелетия. Среди них возродился и катаризм, отличаясь от них своей метафизической сущностью, но сходный с ними временем исторического пробуждения и ригористической заботой о Евангелии.
Конечно, это только гипотеза. Двойственная природа средневекового катарского клира, живущего в миру, осуществляющего таинство христианского Спасения и проповедующего послание Откровения Христова, однако, подчиненного правилам и монашеской дисциплине; клира, одновременно священнического и монашеского, позволяет допустить некое восточное происхождение этих архаических христиан, в которых Жан Дювернуа увидел что-то вроде монахов василианского чина. В XIII веке Римская Церковь попыталась даже имитировать эту модель - как она ее понимала – или дать ей выявиться спонтанно в своем окружении: нищенствующие ордена.
Описанный историками ХХ века как наследник раннехристианского гнозиса из-за мифов о падении добрых духов, как неоплатонизм из-за  абсолютного и оптимистического спиритуализма, как манихейство из-за  метафизического дуализма, как августинианство из-за отрицания свободы воли, как оригенизм из-за допущения веры в реинкарнацию, как отпрыск иудейской Каббалы, суфизма и даже буддизма, катаризм не дает запереть себя ни в одну из этих заранее приготовленных клеток. Потому что вполне можно быть дуалистическим без Мани, идеалистическим и спиритуалистическим без Платона и Плотина, и даже опираясь на Аристотеля. В этом-то всё и дело.
Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Re: Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Ответить #7 В: 10/09/07 в 01:49:54 »
Цитировать » Править

ВТОРАЯ ЧАСТЬ
ОСОБЕННО ХОРОШО УКОРЕНИВШЕЕСЯ В ОКСИТАНИИ
 
ЭТО СРЕДНЕВЕКОВОЕ ХРИСТИАНСТВО…
 
Это средневековое христианство описано здесь, таким образом, в его историческом и религиозном контексте, а не так, как это делалось обычно. То есть, мы не будем говорить о нем как о простой ереси по отношению к догме великой Церкви, и тем более, как о мелком ферменте древнеперсидского дуализма, ожившего при неизвестно как произошедшем контакте между манихейством и буддизмом. Мы будем говорить о том, чем оно было: то есть, о христианской религии Откровения и Спасения, основанной на дуалистическом прочтении Нового Завета, и организованной по образцу раннего христианства, как Церковь – собрание христиан, стремящихся к Спасению и соблюдающих правила, но также распространяющих Слово Божье и спасительное таинство Христово среди людей. Эта христианская Церковь отстаивала свою апостольскую преемственность и считала Церковь Римскую узурпаторской институцией, с которой она не хотела иметь ничего общего. Это великое движение абсолютно духовных надежд обнаруживается как в Западной, так и в Восточной Европе, и даже Малой Азии, под различными названиями – от фаундаитов до фифлов, от публикан до альбигойцев; а различия в теологии не могут скрыть его общего происхождения, скрепленного единством обрядов от Болгарии до Аженуа…
Это средневековое христианство, оставившее нам как минимум два прекрасных теологических трактата и три подробных Ритуала, исторически связано с Окситанией двойными узами. Во-первых, именно в Окситании середины XII века оно достигло такого социально-культурного развития, что великая Церковь стала воспринимать его как соперника, опасную и сильную контр-Церковь. А во-вторых, численность и социальное влияние феномена окситанского катаризма были таковы, что против него были использованы военные действия и бюрократически систематизированные преследования Церкви Римской. Это неизбежно привело к тому, что в этот период Средневековья, когда писаные документы являются еще чрезвычайно редкими и в основном представляют собой административные и земельные акты крупных и знатных земель и больших аббатств, появляется ошеломляющий массив архивов, отражающих повседневную жизнь еретических верующих разного социального происхождения, и часто, очень скромного. Собрание реестров Инквизиции содержит принудительные воспоминания людей, которые, как это ни парадоксально, иначе остались бы немыми и невидимыми, как осталось немым и невидимым все средневековое население Европы, жившее до эпохи господства нотариальных актов, писаных завещаний и фискальных переписей. А об этих людях мы знаем не только подробности их жизни, но и их мнения в области религии – как раз то, чему господствующие власти пытались заткнуть рот.
Как по социально-культурным условиям своего развития, так и по политическим и военным условиям, которые свели на нет возможность преследований в этих землях, Окситания стала привилегированной территорией распространения этого иного христианства. В то же время, благодаря многочисленным и уникальным документальным источникам, связанным с репрессиями, мы можем познать реалии религиозной жизни целого народа.
 
VIII
 
ЦЕРКВИ ОКСИТАНСКИХ КАТАРОВ
 
Середина XII столетия застигла врасплох Бернарда из Клерво, епископа Шартрского, папского легата и их хрониста, Жоффруа д’Оксерр, появлением новых, решительных и насмешливых еретиков, поддерживаемых мелкой местной знатью в землях Тулузэ и Альбижуа… За последующие двадцать лет эти новые веяния широко распространились и структурировались в тех же регионах до такой степени, что им удалось объединиться в Ломбере (Альбижуа) на диспуте, где они выступили против католических прелатов, и где этим инакомыслящим вообще предоставили слово. Это произошло в присутствии многочисленной толпы и великих сеньоров этих мест, но тем не менее, это столкновение различных идей не привело ни к осуждению кого-либо, разве что вербальному, ни вообще к каким-либо наименьшим неприятностям для предполагаемых еретиков. Католические власти чисто формально обратились к рыцарям означенного места Ломбера, рекомендуя им не оказывать никакой поддержки сторонникам этих ужасных доктрин; однако молчаливое присутствие виконта Тренкавеля было решающим на этой встрече. Публика, интересовавшаяся диспутом, мелкие поместные сеньоры, были явно настроены в пользу «еретиков». Огромная разница с событиями, имевшими место в Льеже или в Кельне в 1144 и 1145 годах. Здесь никто не зажигал костров. В своих первых публичных проявлениях – Верфей и Альби в 1145 г., Ломбер в 1165 г. – окситанский катаризм уже содержит обетование своего мирного развития в зарождающемся обществе, происходившего под благосклонным взглядом аристократического и рыцарского класса, то есть, фактически, местных властей.  
 
АКТЫ САН-ФЕЛИС 1167 ГОДА
 
Само существование катарского «собора» в Сан-Фелис в Лаурагэ долго ставилось историками под сомнение, потому что этот факт был известен только из документа, о подлинности которого шли споры. Этот документ был скопирован и изложен в 1660 году каноником Гийомом Бессе в его Истории графов, маркизов и герцогов Нарбоннских, однако же сам средневековый документ с того времени был утрачен. Но сейчас подлинность этого документа не представляет большой проблемы для историков, потому что очень многие факты, приведенные в копии актов собора, сделанной в XVII веке, подтверждаются другими источниками.
Присутствующий катарский иерарх с Востока представил, как он сам выразился, модель «Семи Церквей Азии», по которой пять Церквей Восточной Европы были разграничены географически, структурированы иерархически и установили между собой мирные и добрососедские отношения. Этот иерарх, Никита, был, скорее всего, еретическим епископом Константинополя и Драговицы. Причины его присутствия и деятельности не всегда правильно интерпретируются. Его миссией были проповеди и помощь в структуризации и реорганизации западноевропейских Церквей, которых было уже достаточно много. Вначале он приехал в Италию, где, кажется, в Конкореццо, он встретил Марка, бывшего могильщика, обращенного в катаризм французскими или окситанскими еретиками, а потом успешно привлекавшего многочисленных адептов и ставшего во главе первой катарской общины в Ломбардии. Никита забирает Марка с собой в путешествие к окситанским Церквям. Местом, где они должны были собраться, избрали Сан-Фелис, в самом сердце Лаурагэ, между Тулузэ и Альбижуа, и недалеко от Каркассэ. Еще более разумным было то, что это место находилось под защитой сеньоров, полностью воспринявших новые идеи. Конечно же, сама идея и организация собрания принадлежала Тулузской Церкви. Марк из Ломбардии был всего лишь «иностранным гостем»; в таком же статусе находился и Робер д’Эпернон, епископ катарской Церкви Франции.
 
«В год 1167 от Воплощения Господа, в месяце мае, в те дни, Тулузская Церковь привела папу (отца?) Никиту в замок Сан-Фелис, и огромное количество мужчин и женщин Тулузской Церкви и других соседних Церквей собрались, чтобы получить consolament, который Монсеньор папа Никита им уделил. Далее, его получил Робер д’Эпернон, епископ Церкви Франции, со своим советом. Также Марк из Ломбардии, пришедший со своим советом. Сикард Селлерье, епископ Церкви Альби, пришел со своим советом, Бернард Катала, пришедший с советом Церкви Каркассона, и там был еще совет Церкви Ажена».
 
Церкви, участвующие в собрании со своими «советами», до того момента не были структурно организованы: будучи плодами достаточно быстрого распространения, они существовали в виде более или менее спонтанных автономных общин, управляемых коллегиально советами. Только Церковь Альби – возможно, наиболее древняя? – единственная среди окситанских Церквей, управлялась настоящим епископом, Сикардом Селлерье. Робер д’Эпернон тоже был в ранге епископа для Церквей севера современной Франции (Шампани, Бургундии, но мы не знаем, как насчет Фландрии? и Рейнских земель?). Ломбардец Марк был всего лишь наиболее влиятельным членом своего совета. Среди окситанских Церквей Церкви Тулузэ и Ажена, по-видимому, выявляли наибольшее желание достичь организованной автономии: они спонтанно избрали Бернарда Раймона и Раймона де Казалис. Потом Церкви Тулузэ и Альби порекомедовали советам Церкви Каркассона сделать то же самое, и Жирод Мерсье был избран епископом Каркассе.
Часто удивляются тому, что все епископы, как уже имеющие этот титул и функции - Робер д’Эпернон или Сикард Соллерье – или новоизбранные, впрочем, как и все остальные, получили тогда из рук Никиты consolament и посвящение: вначале более старшие как по возрасту, так и по ордену - Робер д’Эпернон и Сикард Соллерье, потом Марк для Ломбардии, Бернард Раймон, Жирод Мерсье, а потом Раймон де Казалис. Обычно это крещение главных фигур катаризма того времени – как впрочем, всего собрания их Церквей, совершенных мужчин и женщин, толпой пришедших в Сан-Фелис – как знак обращения их Никитой, драговицким иерархом, из умеренного в абсолютный дуализм. Но даже если допустить, что Никита был рупором идей «Ордена» Драговица, нет никаких доказательств, что эта македонская Церковь разделяла идеи абсолютного дуализма еще до западноевропейских Церквей, и что слово «Орден» означает не просто иерархическую преемственность, а что-либо другое. Наоборот, мы видим, что неоднократные consolament вовсе не были исключением: они просто усиливали гарантии Спасения, особенно если предыдущая церемония могла быть обесценена. Нет сомнений, что Добрые Христиане окситанских Церквей пожелали воспользоваться присутствием настолько значимой фигуры, как Никита, чтобы получить наново это уникальное таинство.
Именно поэтому, имея в будущем перспективу иерархизации и организации рождающихся катарских Церквей, только епископ имел право «посвятить» епископа, избранного другими, и согласно обряду, который нам неизвестен, если вообще существовал какой-либо обряд, кроме возложения рук епископа. Что же касается доктринальных и теологических различий, ограничимся здесь только замечанием, что смысл спора на эти темы гораздо проще, чем это обычно принято представлять. Но мы еще к этому вернемся.
Суть информации, которую мы можем извлечь из событий в Сан-Фелис, является совсем иной: это чрезвычайно важное свидетельство о значительной вехе в развитии движения катаров на Юге современной Франции; вехи, означающей превращение его из спонтанных, многочисленных и неразграниченных общин в настоящие христианские Церкви, управляемые епископом (здесь еще не говорится о Старшем и Младшем Сыновьях) и структурированные в таком порядке, который позволял бы им эффективно распространять свою веру, проповедовать и уделять таинства, а также точно согласовавшие между собой территории, находящиеся под их «юрисдикцией» - потому что акты Сан-Фелис являются прежде всего разделом территорий. Этот раздел территорий между Церквями Альби, и особенно Тулузы и Каркассона, практически проходил по границам существующих католических епископств. Для этого Никита произнес свою речь, напоминая, что пять Восточных Церквей – Романи, Драговицы, Меленгии, Болгарии и Далматии – живут в мире друг с другом, в добрососедских отношениях и четко разделив свои территории. Окситанские Церкви, в свою очередь, никогда не выставляли никаких претензий друг другу, между ними не было разногласий, и они всегда представляли собой единый фронт, как в доктринальном плане, так и на «административном» уровне.
 
ПРИЗЫВ РАЙМОНА ТУЛУЗСКОГО 1177 ГОДА
 
Двух этих вех – Ломбер (1165 г.) и Сан-Фелис де Караман (1167 г.) – достаточно, чтобы определить существенные признаки окситанского катаризма – отличающегося от Рейнского прежде всего его «массовостью» - как оппозиционного Риму религиозного движения, которое так демографически развилось за двадцать лет, прошедших после ошеломительного открытия Бернара из Клерво, что  приобрело внутреннюю структуру, иерархическую организацию и даже документально разграничило географическую юрисдикцию четырех Церквей, по-видимому, возникших на месте этого аморфного движения. С другой стороны, когда в Истории благодаря перу хрониста Жоффре д’Оксерр появляются движения «ткачей ариан», «еретиков альбигойцев» - то есть окситанские Церкви Добрых Людей – то они, очевидно, уже пользуются поддержкой местной знати: мелких дворян Верфей и Альби, рыцарей Ломбера, сеньора Сан-Фелис, Гийома (держателя Каркассона для Тренкавелей)… В Ломбере позиция Тренкавелей, виконтов Альби, Каркассона и Безье, была двойственной. Но это продолжалось недолго: в 1177-78 годах, Роже Тренкавель сделал своим узником католического епископа Альби, причем охранял его сенешаль Альбижуа, Гийом Пейре де Бренс, из известной катарской семьи…
Если виконты Тренкавель были очевидно связаны с катаризмом, то граф Тулузский Раймон V оставался католиком, что и засвидетельствовал в своем письме, адресованном в 1177 году генеральному капитулу ордена Сито: этот документ, без сомнения, был плодом военно-политических переговоров между графом и королем Англии, а его стиль отражает очень ясное клерикальное влияние. Тем не менее, в этом документе в первую очередь отражается развитие и статус окситанских катарских Церквей после Сан-Фелиса:
 
«Эта чумная зараза ереси настолько распространилась… что посеяла разногласия между теми, кто ранее был един, разделив, увы, мужа и жену, отца и сына, свекровь и невестку. Даже облеченные в священство, испорчены этой болезнью. Древние церкви, которые некогда были в почитании, ныне покинуты и превратились в руины. Отказываются от крещения, евхаристия им отвратительна, покаяние они презирают, упорно отрицают создание человека и воскрешение в телах; все таинства Церкви обращены в ничто и даже – о богохульство! – они претендуют на существование двух начал!
Что до меня… признаюсь, что сил моих мало для того, чтобы справиться с таким огромным и трудным делом, потому что самые знатные в моих землях поражены злом неверности, увлекая за собой огромное количество людей, которые оставили веру…».
 
Призыв Раймона V к капитулу Сито и опосредованно к королю Франции, вызвал всего лишь миссию папских легатов на земли Тулузы. Мы только заметим хорошие теологическое и экклезиологическое определение того, что инкриминируется ереси, а также интересный анализ ее проникновения через правящие классы, увлекающие за собой, благодаря своему культурному и политическому влиянию «огромное количество» людей из народа. В 1178 году легат Пьетро из Павии, кардинал де Сен-Хризогон, прибыл в Тулузу в сопровождении аббата Клерво, Анри де Марси, епископа Пуатье, епископа Бата и архиепископа Буржа. К ним присоединился архиепископ Нарбоннский. Они выявили еретика: это был богатый и уважаемый пожилой человек, Пьер Моран, горожанин, который, будучи арестованным, предпочел отречься и был приговорен к унизительному публичному покаянию. После чего, аббат Клерво и епископ Бата, не решившись поехать к Роже Тренкавелю, чтобы потребовать от него освобождения католического епископа Альби, официально явились в Кастр, чтобы засвидетельствовать виконтессе Азалаис, дочери Раймона V, об отлучении ее мужа. Виконтесса и ее рыцари выслушали, как они порицали и упрекали Тренкавеля «во имя Иисуса Христа и от имени королей Франции и Англии», в абсолютном молчании.
 
КАТАРСКАЯ ЦЕРКОВЬ ТУЛУЗЭ И ЕЕ ПЕРВЫЕ ЕПИСКОПЫ
 
Тогда произошло странное и значительное событие: катарский епископ Тулузы, Бернард Раймон, посвященный в сан более десяти лет назад в Сан-Фелис-де-Лаурагэ Никитой, и его компаньон (socius или Старший Сын?) Раймон де Баймьяк, предстали перед католическим епископом Бата и потребовали от него пропуск в Тулузу, куда им запретил являться Раймон V, под предлогом, что они хотят продемонстрировать свою католическую веру легату Пьетро из Павии. Он дал им этот пропуск, но при условии, что он истекает в течение восьми дней, если они не примирятся с католической верой. В кафедральном соборе Сен-Этьен (он как раз тогда строился), оба катарских иерарха произнесли настоящее исповедание веры, практически аналогичное исповеданию Вальдо из Лиона в те же годы: они говорили на окситан, а не на латыни, и граф Тулузский и многочисленные свидетели ошеломлены, слушая все это. Они начинают кричать, что все эти красивые слова – неправда. Призванные принести присягу, оба катарских иерарха отказываются – присяга не могла быть обойдена никакими мысленными оговорками. Однако полученный ими пропуск позволил им выйти из города и добраться до Лавора, где они обычно жили.
Нам не совсем понятно, почему оба катарских иерарха решили сами пойти в эту волчью пасть, поскольку они не должны были ни публично дискутировать с католическими прелатами, ни отрекаться от своей веры. Они даже не использовали свою «визу», чтобы попытаться завоевать жителей Тулузы, граф которой запретил им являться в город, и ограничились тем, что вернулись в Лавор. Наиболее замечательным во всей этой истории было то, что пропуск епископа Бата подействовал, и ни легат Пьетро из Павии, ни сам граф Тулузский, и никто другой не осмелились даже пальцем прикоснуться к обоим «еретикам». По всей видимости, поддержка их движения была более массовой и имела больший политический вес, чем хронист Жоффруа д’Оксерр дает нам понять. Как и в Ломбере в 1165 году, расстановка сил даже не предполагает возможность костра, что является исключением для тогдашней Европы. Как бы там ни было, через два или три года тот же аббат из Клерво, Анри де Марси, теперь уже сам папский легат, с небольшой армией осадил Лавор, который без сопротивления сдала виконтесса Азалаис. На этот раз Бернард Раймон и Раймон де Баймьяк публично отреклись.
Мы знаем многие подробности их отречения, в котором легко смешиваются элементы абсолютного («Люцифер, который восстал против неба, является творцом вещей видимых и телесных на небе и земле») и умеренного дуализма («Великий Сатана Люцифер, который пал из-за своего лукавства и высокомерия с трона благих ангелов… творец, князь и бог злых духов»), а также выявляются факты абортивных практик женщин их веры. После этого отрекшиеся тут же получили компенсацию в качестве доходных мест церковных каноников – один получил кафедру в Сен-Этьен, а другой – в Сен-Сернин в Тулузе. Легкость такого перехода от катарской в католическую иерархию является потрясающей – перебежчиков явно считали «клириками». Возможно, в глубине души они считали следование правилам своего ордена более важным, чем признание одного или двух начал или проблему природы Христа. Как бы там ни было, это зрелищное обращение и акт отречения, явно продиктованный легатом, но произнесенный публично обоими катарскими иерархами, дезорганизовали на несколько лет катарскую Церковь в Тулузэ. Однако, был избран новый епископ: Госельм, предпочитавший жить в Сен-Поль-Кап-де-Жу, а не в Лаворе.
Около 1200 года Тулузская Церковь занимала часть современного департамента Тарн, а также управляла общинами Добрых Людей графства Фуа – у которых не было своего епископства, а также Каталонией, где был сразу же назначен специальный диакон. Мы знаем, благодаря показаниям перед Инквизицией, где люди вспоминали события тридцати или сорокалетней давности, где именно находились престолы диаконов: Ланта, Караман, Ле Кассе, Сан-Фелис, Мирпуа, Верфей, Виллемур, Тараскон, Фуа и Дюн. Сам епископ жил иногда даже в Тулузе, но чаще в Сен-Поль-Кап-де-Жу. Старший Сын епископа Госельма, Гвиберт де Кастр, был, возможно, диаконом в Фанжу; его брат Изарн де Кастр, диаконом в Лаурак. Оба они были великими проповедниками и умелыми спорщиками на публичных дискуссиях.
 
 
ЦЕРКВИ АЛЬБИ И КАРКАССОНА
 
Недостаток «зрелищных» событий такого рода, возможно, из-за того, что не сохранились документы, как инквизиторские, так и другие, привел к тому, что мы имеем меньше сведений о внутренней истории Церквей Альби и Каркассона конца XII – начала XIII веков. О Жироде Мерсье, епископе, избранном в Сан-Фелис общинами Каркассе, мы не знаем ничего другого. Через двадцать или тридцать лет его сменил Бернард де Симорре, живший в основном в Арагоне, между Каркассе и Кабарде. Он был хорошим катарским епископом, часто путешествовал. Он проповедовал, крестил, участвовал в диспутах как в самом Каркассоне, так и в Сервиан, недалеко от Безье. Известно, что диаконы этой Церкви жили в Кабарде (Арнод От), в Монреале (Пьер Дюран), в Терменез и, возможно, в Термез: Бенуа де Термез, диакон, был братом местного сеньора, Раймона.
Рыцарь из Кабарде, Раймон Айффре де Рокефер, свидетельствуя перед инквизитором в середине XIII века, сообщает о том, как сорок с лишним лет назад он часто бывал в Арагоне:  
 
«Он сказал, что видел в Арагоне, епархия Каркассон, совершенных, которые жили там и держали дома. Все население замка ходило слушать их проповеди. Сам свидетель слушал проповедь Раймона де Симорре и его товарищей, совершенных. Там были Роже Арагонский, отец Роже Арагонского де Броссе, Арнод Арагонский, отец Пейтави Арагонского, Элиазар, отец Пелестью, и Гийом дель Крос, дядя свидетеля, все рыцари и многие жители города…».
 
Если нам известны немногие диаконы Каркассе и места, где они жили, документы свидетельствуют о домах совершенных мужчин и женщин во многих местностях, в основном расположенных на окраине епархии, возле Лаурагэ, в Кабарде, меньше в Терменез, в самой западной части Минервуа (Азилль, Лауре). Об иерархии катарской Церкви Альбижуа нам известно еще меньше: Сикард Селлерье, епископ, посвященный Никитой, занимал эту должность до первых годов XIII века, но мы не знаем имени его преемника. Сам он часто жил в Ломбере. Около 1230 года упоминаются диакоы в Лотреке, Фиаке и возле Альби; но в этот период перед началом репрессий, катарская Церковь Альбижуа была поделена между сеньориями Тренкавелей: Ломбер, который находился очень недалеко от престола катарского епископа Тулузэ, в Сен-Поль-Кап-де-Жу; Пенне д’Альбижуа и весь регион Кастра; и другие регионы, зависимые от графа Тулузского, который после смерти Раймона V, уже не был противником Добрых Людей: Гайллак, Ларок-д’Арифа, Гролье.
Катарскому епископу Альбижуа Сикарду Селлерье доводилось даже, согласно информации хрониста Гийома де Пьюилорана, публично дискутировать в Ломбере с католическим епископом Альби, в неопределенную дату между 1185 и 1200 годом. В любом случае, на этот раз проповедникам из катарской иерархии уже не нужно было больше маскировать свои аргументы, как это случилось за несколько лет до того с епископами Тулузской Церкви. Дискуссия, вероятно, была достаточно интересной, поскольку католическому епископу пришлось завершить ее шуткой, заявив о том, что Сикард Селлерье читает свои книги, очевидно, наизнанку!
 
ВРЕМЕНА СВОБОДНЫХ ДИСКУССИЙ
 
Начнем с того, что в этот относительно мирный период конца XII века, когда окситанские Церкви Добрых Людей, многочисленные, хорошо структурированные, в полном динамическом развитии, при поддержке местных политических властей и культурных кругов, могли свободно и открыто дискутировать при стечении публики с католической иерархией. Аргументы уже были отточены с обеих сторон: уже в 1190 году ученейший цистерианский доктор Алан Лилльский и его антиеретическая «Школа» в Монпелье подготовили первую Сумму, посвященную опровержению как катаризма, так и вальдеизма, что доказывает от противного, что «еретические» проповедники уже признавались выдающимися в интеллектуальном плане противниками.
 
Эти диспуты проходили иногда под арбитражем, и даже по просьбе местных властей и именитых мирян, иногда «спонтанно», иногда в связи с тем, что через эти места проходили профессиональные католические проповедники, цистерианские или, вскоре, брат Доминик и его епископ… Так было в Каркассоне, в 1204 году, когда король Арагона, сюзерен города, призвал с одной стороны папских легатов, а с другой - катарского епископа Бернара де Симорре; в Сервиане, в 1205 или 1206 году, когда легат, епископ Осма и Доминик сошлись в прениях с Бернаром де Симорре и Гийомом Неверским, бывшим каноником, вынужденным бежать, когда Церковь Франции подверглась преследованиям около 1200 года. Дискуссия длилась, как говорит Гийом де Пюилоран, более восьми дней… В Монреале (Каркассе), в том же 1206 году, представители Церкви Каркассона (Арнод От) и Тулузы (Гвиберт де Кастр, Старший Сын епископа Госельма) взяли инициативу диспута в свои руки, язвительно атакуя Римскую Церковь, «блудницу Вавилонскую», перед папским легатом Пьером де Кастельно, Домиником и епископом Осмой. В 1207 году в Памье католические диспутанты на этот раз спорили с вальденсами: Дюраном де Уэска, который чуть позже обратился, став «католическим Бедным». В Лаураке в 1208 году товарищ Дюрана де Уэски, тоже тогда вальденс, а затем католик, вступил на городской площади в спор с местным диаконом, Изарном де Кастр…
Об этих публичных диспутах, где, естественно, никто никого не переубеждал, а публика изначально поддерживала «свою» партию, мы поговорим еще в последней части этой книги, поскольку относительное «поражение» в них - по крайней мере, католической точки зрения, - привело к усилению идеи священной войны. Однако в целом эти диспуты, по своим характеристикам, должны быть довольно интересными - даже если спорящие стороны цеплялись иногда за мелочи: неправильное прочтение, грамматическую ошибку: «Вы не знаете латыни!». Это время свободного обмена мнениями вызывало разные чувства у участников - от раздражения до тонкого юмора. Церкви Добрых Христиан Окситании переживали тогда свой расцвет.
 
ПИОССЕ, 1226: ОКСИТАНСКИЕ КАТАРСКИЕ ЦЕРКВИ
 
Динамику и экспансию этой молодой Церкви не смогли остановить ни крестовый поход против альбигойцев, ни бедствия войны, ни массовые костры, ни систематическое преследование всех сеньоров и рыцарей «защитников ереси». В 1226 г., когда военные события обратились в пользу графа Тулузского, когда крестоносцы покинули страну, наступило время для реорганизации катарских Церквей, вышедших из подполья. Красноречивым признаком и несомненным свидетельством развития этой динамики, несмотря на последствия войны, стал катарский Собор в Пиоссе.
Конечно, иерархия Церкви Каркассе пострадала значительно больше, чем, например, Тулузской Церкви. После смерти Пьера Изарна, ставшего епископом Каркассона после Бернарда де Симорре в 1224 г., но пойманного во время военной экспедиции короля Франции Людовика VIII и сожженного в его присутствии в Кон-Минервуа, один из диаконов Тулузской Церкви, Жирод Абит, стал преемником каркассонской иерархии. Однако, сама Церковь была еще очень многочисленна, потому что именно из ее среды выделилась новая независимая Церковь - которая тогда организационно оформилась, то есть, Церковь Разес. Бернард де Ламот, недавно ставший Старшим Сыном нового епископа Тулузской Церкви, знаменитого Гвиберта де Кастра, участвовал со своим socius, который впоследствии рассказал об этом Инквизиции, в важном собрании, где участвовало более сотни Добрых Христиан, состоявшемся в 1226 г. - в том же году, когда на костре погиб Пьер Изарн - в доме совершенных в Пиоссе, в присутствии местного сеньора, Гийома де Вилленев, и его жены Кондорс, совершенной. Место было выбрано не случайно, потому что Пиоссе находится совсем рядом с Лиму, но на правом берегу Од.
 
«Мы вошли в дом совершенных, и встретили там большое количество собравшихся совершенных, около сотни, среди которых были Гвиберт де Кастр, Понс Бернард, Бенуа де Термез, Бертран Марти из Каильявель, Раймон Агуйе и Буффиль де Кассес, а также другие, которых я не знал. Тогда там проходил общий Собор, на котором совершенные из Разес просили и заявляли, чтобы им дали епископа…
Было решено дать епископа совершенным Разес, и им стал человек из совершенных Каркассе, и этот человек получил consolament и возложение рук посвящения от епископа Тулузского.
Итак, этим людям из Разес дали Бенуа де Термез как епископа, которому Гвиберт де Кастр, епископ тулузских совершенных, уделил consolament и возложение рук посвящения. После чего Раймонд Агуйе стал его Старшим Сыном, а Понс Бернард - Младшим Сыном…».
 
Бенуа де Термез, скорее всего брат старого сеньора Раймона де Термез, который выдержал осаду 1210 года, был известен уже во время диспута в Монреале в 1207 г. Понс Бернард был Старшим в доме катаров в Кабарет уже в 1195 году. А вот Раймон Агуйе не принадлежал к Церкви Каркассе, поскольку был диаконом Сабартес с 1216 года, и таким образом был из Тулузской Церкви. Интересно заметить, что пятнадцать лет войны и физического уничтожения на кострах многих сотен - около полутора тысяч - совершенных обоего пола, не ослабило жизненных сил даже наиболее пострадавшей катарской Церкви, то есть Церкви Каркассе, потому что именно в Разес была организована пятая окситанская Церковь. В то время, как графство Фуа, практически нетронутое, и сеньоры которого долгое время принадлежали к наиболее ярым «защитникам еретиков», никогда не имела собственного епископа: катарская иерархия там всегда была представлена диаконами Тулузской Церкви. В Каталонии тоже был диакон, зависимый от Тулузы: долгое время им был Пьер де Корона.
Вовсе неудивительно, что мы избрали 1226 год, период надежд, когда успехи армии Раймона VII, казалось, отбросили крестовые походы к воспоминаниям об одной проигранной баталии; период, когда несмотря на перенесенные ужасы и массовые костры, можно попытаться нарисовать общую, географически связную картину феномена катаризма в Окситании.
Пять Церквей в раннехристианском смысле этого слова «укоренились» здесь вот уже как пятьдесят лет (1167-1226). Их расположение точно отвечает демографической экспансии и динамике христианства Добрых Людей: регион Альби, где экспедиция святого Бернарда в 40-е годы XII столетия уже выявила массовую «ересь», пользующуюся поддержкой мелкой местной знати; регионы Тулузы, Каркассона и Ажена (о котором мы почти ничего не знаем), а также Разес - от Лиму до Мирпуа. Мы видели, что акт Сан-Фелис-Лаурагэ буквально разграничил сферы влияния различных Церквей, в общем, повторявших границы существующих католических епископств.
Самая крупная, Тулузская Церковь, включала в себя католическое епископство Памье… Но, разумеется, плотность катарского населения, достаточная для образования Церкви, не измерялась по точно таким же нормам, как у их католических собратьев: она очень зависела от существующих политических властей - от князя или сеньора, хорошо настроенного или хотя бы толерантного по отношению к новому христианству, населения, более расположенного к проповедям Добрых Людей. Если бы мы нарисовали карту сосредоточения жизни катарских Церквей начала XIII века (период апогея перед крестовым походом), то она не совсем совпала бы с картой католических епископств Каркассона, Тулузы, Альби и Ажена: это скорее, политическая карта. Она покрывала земли трех крупных территориальных образований, владетели которых были защитниками «ереси»: граф де Фуа, граф Тулузский и виконты Тренкавели, владевшие Каркассоном, Безье, Альби и Разес. Практически не существовало катарских общин в Окситании вне этих политических границ.
И еще один нюанс. Если Нарбонна, лежащая вне домена Тренкавелей, не очень была знакома с катарами, то и сами территории трех вышеназванных образований тоже не были в равной степени «заражены». В целом, катаризм сосредотачивался между Гаронной на западе и Роной на востоке. А восточные границы виконтства Тренкавель были слабо охвачены новыми доктринами: массовые убийства в Безье и костер в Минерве не должны создавать у нас иллюзий. К югу влияние катаризма постепенно ослабевало, начиная от Корбьер, хотя там оставались еще довольно мощные очаги. А вот к северу он был распространен до самых границ Тулузэ, до Кверси, но угасал в районе Кагора и Гурдона. Интересно отметить, что в тех местах, где катаризм становился меньшинством, поднимали голову другие спиритуальные течения: вальденсы в Кверси, Гаскони и Провансе; спиритуалы и бегины - в нижнем Лангедоке, Безье, Нарбонне. Так что это было не просто вопросом политической поддержки…
Эпицентром укоренения окситанского катаризма были, несомненно, просторы Лаурагэ и его окраин, где перекрещивалось влияние Церквей Каркассе, Тулузы и Альбижуа. И если высокорожденная знать графства Фуа была очень предана христианству Добрых Людей, то по-видимому, катаризм не был там массовым движением, разве что в конце своей истории. Хотя, возможно, по причине простой лакуны в документах, случайно не сохранившихся источников, мы не имеем подтверждений об историческом существовании катарской Церкви в Памье или Фуа - по крайней мере, этому мешал не граф де Фуа, муж, брат или сын совершенных.
Выглядит так, что катаризм не имел призвания к одиночеству, а наоборот распространялся в местах скопления людей и коммерческого обмена. За границы Средиземноморья он не очень выходил. Конечно же, человеческий фактор играл свою роль здесь, впрочем, как и везде: укоренение катарских общин, возможно, в итоге зависело прежде всего от значительности апостольского служения того или иного проповедника или ревностной веры той или иной светской дамы.
 
Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Re: Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Ответить #8 В: 11/11/07 в 22:25:22 »
Цитировать » Править

IX
ЦЕРКВИ ИТАЛЬЯНСКИХ КАТАРОВ
 
      Совсем иной образ представляет нам итальянский катаризм, который, как мы уже видели, был организован в многочисленные Церкви или епископства. Фактически, он был скорее разделен на шесть Церквей: Конкореццо, Децензано, Мантуя-Баньоло, Виченце, Флоренция и долина Сполете. И здесь подобное размежевание определяли не простые практические резоны или соображения географического характера, но наоборот, сила и притяжение определенных личностей, конфликт одних с другими и групп их влияния, а также споры теологического характера. Говорят даже о своего рода шести катарских «школах», шести «партиях» - со своими вождями и сторонниками. По крайней мере, так выглядит, если верить документам.
 
ПРОБЛЕМА ИСТОЧНИКОВ
      Однако, то, что побуждает нас к осторожности в отношении этого не очень приятного образа итальянского катаризма, так это именно проблема происхождения информации: она полностью основывается на текстах антиеретической католической полемики, которая, разумеется, была как раз и заинтересована в том, чтобы придать итальянскому катаризму столь непритягательный облик.
      Попытаемся уточнить, что имеется в виду. Антиеретическая католическая полемика, чтобы быть эффективной, то есть, чтобы отвратить от ереси и вернуть Римской Церкви максимум верных, должна была быть достойной доверия. Слишком фантастические вымыслы, слишком большая ложь, были запрещены для нее в любом случае. Она должна была бить в цель, находить нужные аргументы и, в общем и целом, отвечать понятию правдоподобности. Поэтому у нас нет никаких причин сомневаться в интеллектуальной честности великих клириков, изучавших доктрины тех, кого они причисляли к еретикам, и писали целые Суммы, чтобы их опровергать. Мы только делаем поправки на параметры: иногда качество их информации является сомнительным, иногда они искажают происходящее и бывают тенденциозны; они питают явную антипатию как к описываемым доктринам, так и к тем, кто их пропагандирует. И самое главное, что, впрочем, понятно, они вряд ли озабочены тем, чтобы по-настоящему понять эту иную интерпретацию христианства, а только пытаются придать ей наиболее дикие и диссонансные черты.
      Великие трактаты великой антиеретической полемики почти всегда итальянские – за исключением Суммы Алана Лилльского, очень общей, и двух книг Дюрана де Уэска: Antiheresis и Contra Manicheos. Произошло ли это из-за особо провокативного характера итальянских дуалистических теологов, или из-за отсутствия достаточно ученых католических интеллектуалов в Окситании? Хотя, когда писались великие итальянские Суммы, в Окситании теологические музы к тому времени уже молчали, а пушки говорили вовсю… Времена религиозных дебатов были прерваны крестовым походом.
      Источники информации об окситанском катаризме – преимущественно собраны Инквизицией, и мы можем взять оттуда сведения в основном социологического характера. Источники об итальянском катаризме, наоборот, в основном теологические. Некоторые из этих теоретических трактатов, тем не менее, дают нам некоторые сведения о происхождении и жизни «еретических» Церквей: например, анонимный трактат «De Heresi catharorum in Lombardia”, появившийся в первые годы XIII ст., и «Tractatus de Hereticis» инквизитора Ансельма Александрийского, очень поздней (1260-1270). Другие же в основном заняты обсуждением внутренних дискуссий между катарскими сектами, как например автор « Summa de Catharis», инквизитор Райнерий Саккони, бывший иерарх Церкви Конкореццо, обращенный Петром Веронским, или автор другой Суммы, доминиканец Монета Кремонский.
      Попробуем же восстановить, пользуясь кроме всего прочего, воображением и интуицией, наиболее приближенные к правдоподобным образ и духовную атмосферу этих катарских итальянских общин, которые были также – в истории и в своих страданиях – сестрами окситанских катарских общин.  
 
ПРОИСХОЖДЕНИЕ ИТАЛЬЯНСКИХ ЦЕРКВЕЙ
      Наиболее древний документ антиеретической итальянской литературы нельзя даже назвать трактатом: он называется Manifestatio Буонакорсо. Он написан в форме исповеди бывшего катарского иерарха Бонакурсуса или Буанокорсо, являющейся своеобразным «манифестом», небольшим учебником главных ошибок катаров, которые следует опровергать. И сразу же в этой истории начинаются споры.
Нам известно, что после силовой интервенции архиепископ Миланский Гальдино добился обращения одного из главных еретиков города, Буанокорсо, около 1190 года. Можно сказать, что текст Manifestatio, написанный с целью примирения с Церковью, открывает для нас целый мир итальянской ереси конца XII века, со всеми его патаринскими и арнольдинскими тенденциями и городской традицией евангельского пробуждения, неизвестной во Франции и Окситании. Согласно Буанокорсо, итальянские катары осуждали иерархию Римской Церкви, традицию патристики (четырех великих Отцов Церкви – Августина, Амвросия, Иеронима и Григория), и даже всю историю великой Церкви со времен папы Сильвестра и Константинова дара.
Уже Буонакорсо делает различие между абсолютными и умеренными дуалистами: сам он принадлежал к умеренной Церкви Конкореццо. Его текст дает нам неплохое представление об умеренном катаризме. Еще через несколько лет, по крайней мере, до 1200 года, исповедь другого обращенного катара, по имени Миризона, из Флоренции, довольно беспорядочно передает нам теологию умеренных дуалистов, но тоже настаивает на отрицании католической иерархии, тщете паломничеств, культа святых и чудес.
Таким образом, в 1190 году уже существуют абсолютные и умеренные дуалисты.
Но при этом исторические источники не очень много дают нам в отношении возникновения итальянских Церквей. Некоторые упоминания говорят нам об отдельных случаях, как, например, об Орвието, где о ереси начали говорить в 1150-х гг., когда катарский проповедник Орманнино ди Парма достиг небольшого успеха. Однако через двадцать лет еще два проповедника, явившиеся из Флоренции, понемногу склонили город на свою сторону, на беду местного епископа Риккардо ди Гаэта. По видимому, из Флоренции пришли также еретические проповедницы, особенно специализировавшиеся на обращении женского населения – в том числе и в монастырях.
Ситуация стала столь критической, что епископ Орвието вынужден был бежать. Приблизительно в то же время папа Иннокентий III наложил интердикт на Витербо – город, тоже обращенный в ересь, как Флоренция неким Doctor Manicheorum, Петром Ломбардским, который проповедовал публично, привлекая народ и знать «в огромных количествах, словно песнь сирен», как выразился хронист.
Антиеретическая литература приписывает происхождение итальянских катарских Церквей расколу и личным конфликтам. Трактат Ансельма Александрийского и Анонимный трактат начала XII века значительно отличаются уровнем передаваемых подробностей в рассказе о событиях и последовательных этапах разногласий, но в общем смысле – это один и тот же рассказ. В трудно определимую дату, где-то в середине XII века, уже существовал эмбрион еретической иерархии в Италии, связанный с миссионерскими акциями некоего Марка – возможно, бывшим могильщиком из Милана. Он был обращен нотариусом и целой группой катаров, прибывших из Франции. По крайней мере, его не обучал и не посвящал никакой иерарх, который бы уже ранее жил на полуострове.
Как бы там ни было, начиная с действий этого Марка и преданной ему группы верных, Тоскана и Ломбардия к середине XII века уже были достаточно завоеваны катарскими проповедями, как это видно из полемических католических источников. Это прекрасно соответствует тому, что показывают нам другие исторические источники о событиях в Витербо и Орвието, и, как мы увидели, во Флоренции между 1150 и 1170 годом.
Около 1170 года Марк вновь появляется на сцене уже в связи с окситанскими Церквями: восточный иерарх Никита, совершавший миссионерскую поездку с востока на запад, сперва прибыл в Италию, а затем в Окситанию. Мы точно знаем, в чем заключалась его миссия. Акты Собора в Сан-Фелис Лаурагэ, о которых мы уже писали, ясно указывают, что «Папаницетас», отец Никита, прибыл совершить посвящение епископов и завершить организацию Церквей/епископств. Два итальянских документа говорят то же самое. Все соглашаются с тем, что после прибытия в Италию, Никита взял с собой Марка в Окситанию, чтобы он тоже участвовал в Соборе в Сан-Фелис.
Таким образом, мы говорим о церковной организации, а не об изменении доктрины, как часто любит повторять современная историческая литература, начиная с отца Дондейна, который сформулировал эту гипотезу в 1949 году. Очень интересно заметить, до какой степени распространение катаризма в Италии и Окситании происходило параллельно и синхронно. В 1150 году мы видим упоминание только об отдельных проповедниках. Около 1170 года упоминаются уже многочисленные и достаточно динамичные общины, способные структурироваться в Церкви. Такой исторический персонаж, как епископ восточных Церквей Никита прибыл, или был послан, чтобы передать опыт молодым общинам и, возможно, убедить их принять таинство consolament и посвящения епископов, которое мог уделить исключительно посвященный епископ. Конечно же, в общинах западных катаров уже были избранные епископы для осуществления духовного руководства и организации общинной жизни: зародыш иерархии для практических нужд, когда катаризм в Италии и Окситании стал рваться вперед на всех парусах. Но избранные еще не значит посвященные.
Так же, как и акты Сан-Фелис, итальянские документы ничего не говорят об обращении западных Церквей Никитой из первоначального умеренного дуализма в абсолютный. И только анонимный автор De Heresi catharorum говорит о различных «орденах».
 
«… И этот Марк держал свой орден от Болгарии. Некий Папасникета, прибывший из Константинополя в Ломбардию, начал подвергать сомнению орден Болгарии, к которому принадлежал Марк. После чего епископ Марк и его сторонники, долгое время сомневаясь, все же оставили орден Болгарии и приняли от означенного Никиты орден Другунтии…»
 
Поскольку тот же трактат упоминает чуть позже катарскую Церковь Децензано – которая в XIII веке исповедовала абсолютный дуализм и принадлежала к ордену «Другунтии» (скорее всего, Драговицы), отец Дондейн и вслед за ним многочисленные историки сочли, что различные катарские «ордена» соперничали между собой по доктринальным причинам, словно секты, независимые друг от друга с различными обрядами. На самом деле, «повторные утешения», совершенные Никитой, были всего лишь повторными посвящениями епископов и общими торжественными посвящениями, что вовсе не означает, что первое крещение, полученное присутствующими совершенными, утратило ценность. Вся история катаризма, как итальянского, так и окситанского, демонстрирует стремление к тому, чтобы Церковь была прежде всего едина в своих обрядах, независимо от идеологических дебатов. И всё, что мы можем вычитать из документов на эту тему, так это вопрос о различных «орденах» иерархической преемственности.
Также ясно, четко и выразительно оба антиеретических трактата выявляют смысл первоначального раскола между итальянскими катарскими Церквями: не по доктринальным вопросам, а в связи с сомнениями в моральном превосходстве того или иного епископа-основателя, что автоматически подрывает ценность всей цепи таинств, совершенных этим епископом и его последователями – катарская теология не допускала, чтобы Дух передавался через недостойных служителей; безгрешность была основной характеристикой Доброго Христианина. Если мы перелистаем католические трактаты, написанные в тоне «слухов», то кажется, что они рассказывают, будто конец Никиты был плохим – лишний знак его недостойности! – поскольку епископ Симон или епископ Гараттус якобы застали его в обществе женщины…
Соперничество и расхождения множились, исходя из уровня доверия катарских общин репутации их епископов. Если подвергали сомнению, например, таинства, уделенные Симоном, так это не потому, что он придерживался неправильной доктрины, абсолютного дуализма ордена Другунтии или чего-нибудь еще, но потому что, нарушив обет целомудрия, он не в состоянии был более уделять «святое крещение Иисуса Христа через возложение рук». Именно потому, согласно католическим источникам, итальянские общины раскололись на антагонистические группы сторонников Джованни Еврея или Гараттуса, последователей Марка, и сторонников Пьетро Флорентийского, Джованни Судьи и Филиппа.
Первая группа основала Церковь Конкореццо, а вторая – Церковь Децензано. Катары из региона Мантуи избрали епископа по имени Калояннес, из Виченцы – некоего Николаса, из Тосканы – двух епископов, имена которых до нас не дошли; и всё это происходило где-то в 1180 году.
 
АЛЬБАНЕНСЫ И ГАРАТИСТЫ: СУТЬ ДИСКУССИЙ
      Церкви Тосканы, Мантуи/Баньоло, Веронской марки и долины Сполете четко соответствуют географическим разделениям; и если мы встречаем в католических источниках упоминание о различии дуалистических доктрин, исповедуемых ими, тем не менее, общины объединялись по территориальному признаку, аналогично окситанским епископствам. Когда мы смотрим на Церкви Децензано и Конкореццо, то и здесь ситуация не столь радикально отличается.
Дополняя и в общем подтверждая информацию, предоставляемую разнообразной католической литературой, Сумма против катаров Райнерия Саккони дает нам некоторые подробности и уточнения. Например, он отмечает, что к середине XIII века, то есть ко времени написания его труда, численность Церкви Конкореццо, к которой он в своё время принадлежал, составляет более полутора тысяч совершенных, в то время, как членов Церкви Децензано всего лишь около пятисот. Не всегда его цифры следует принимать безусловно – особенно когда мы видим, что тот же Саккони насчитывает всего лишь «около двухсот» членов Церквей Тулузэ, Альбижуа и Каркасе, а также того, что осталось от Церкви Аженуа, ныне «уничтоженной». Но даже если он имеет в виду Церкви в изгнании, эти цифры, по всей видимости, явно занижены.
Зато упоминаемое им соотношение сил между двумя великими итальянскими Церквями – Церковь Децензано представляла приблизительно треть от численности Церкви Конкореццо – является очень интересным, так же, как и замечания о географическом распределении. Райнерий Саккони фактически дает нам понять, что в середине XIII века Церковь Конкореццо была распространена по всей Ломбардии, а Церковь Децензано тоже была представлена в большом количестве ломбардских городов, особенно в Вероне. Таким образом, из его отчета следует, что две соперничающие Церкви были укоренены в одном и том же регионе. Мы также знаем, что в XIII веке их разделяли великие идеологические споры: между абсолютным и умеренным дуализмом. В эпоху Райнерия Саккони эти теологические расхождения достигли своей кульминации: альбаненсы Церкви Децензано против гаратистов Церкви Конкореццо. Это также была эпоха Джованни де Луджио и Книги о двух началах, о которой мы уже говорили, и в которой лучше всего выражена суть спора.
Еще раз обратим внимание на то, что речь идет только о теолочисечких дебатах: умеренные гаратисты Конкореццо и абсолютные альбаненсы Децензано следовали одному и тому же обряду.
Иерархия шести катарских итальянских Церквей известна нам в подробностях из антиеретических трактатов, так же, как и каталог наиболее шокирующих и противоречивых аспектов их мифологии и интерпретаций, против которых была сосредоточена вся полемика. До нас дошли имена почти пятидесяти епископов и коадьюторов на протяжении ста лет, о которых говорят тексты – от 1175 до приблизительно 1275-1280. Напомним также, что Джованни де Луджио с 1230 года был Старшим Сыном епископа Децензано Белесманца, а где-то между 1250-1260 гг. сам стал епископом. Они вели свою иерархическую линию, после раскола Петра Флорентийского, от епископа по имени Джованни Красивый, а потом от некоего Альбануса, который, без сомнения, дал имя альбаненсам.
В то время, когда Джованни де Луджио описывал свои теологические рефлексии, когда редактировались как Книга о двух началах, так и великие антиеретические Суммы Монеты Кремонского и Райнерия Саккони - в течении десяти или пятнадцати лет епископом Конкореццо был некий Назарий. Его Старший Сын, Дидье из Конкореццо, глава гаратистов, был в аналогичном сане с Джованни де Луджио, и без сомнения, являлся его главным интеллектуальным противником. Назарий и Дидье вели свою иерархическую линию от епископа Гараттуса, также давшего имя своей Церкви. Интересно заметить, что епископы Гараттус и Альбанус были, по видимому, современниками; именно в этот период – между 1180 и 1190 гг. появились названия гаратисты и альбаненсы, с теологическими разделениями на умеренных и абсолютных дуалистов.
Мы не будем здесь характеризовать Книгу о двух началах, о которой и так достаточно долго говорили. Отметим только, что этот труд упоминается Райнерием Саккони, который пишет, что держит в руках «толстый том из десяти книг». Нам известно, что дошедшая до нас рукопись представляет собой неполное резюме книги Джованни де Луджио. Не сохранилось никаких писаний Дидье из Конкореццо, о которых мы знаем только из теологических тезисов Саккони, но качество философской рефлексии Джованни де Луджио демонстрирует нам, на каком высоком уровне велись эти дебаты. В то время, как антиеретические трактаты пытаются придать итальянскому катаризму образ сект, поносящий друг друга из-за фольклорных концепций о творении Люцифером луны и звезд из короны Евы, аутентично катарский трактат, Книга о двух началах, показывает нам реальный уровень этих дискуссий, в высшей степени философских и теологических.
Это правда, что Джованни де Луджио, которого великий медиевист Рауль Манселли описал как «наиболее сильный в диалектике дух и наилучший теолог во всем катаризме», был несравненным метафизиком и схоластом, блестяще владеющим как Логикой Аристотеля, так и евангельской экзегетикой. Возможно, он всегда выходил победителем из этих споров? Правда и то, что Книга о двух началах – единственный катарский труд, дошедший до нас в оригинальной версии, и по нему нельзя судить о стиле других еретических докторов. Например, возьмем Анонимный трактат, урывками содержащийся в Liber contra Manicheos Дюрана де Уэска, где он обширно цитируется. Он, скорее всего, происходит из окситанских земель и написан в первые годы XIII века. Это должна была быть толстая и солидная книга, менее «персонализированная», чем труд Джованни де Луджио, но написанная теологом, прекрасно знающим Писание и использующим его для обоснования абсолютного дуализма авторитетом Евангелия.
Можно сказать, что абсолютный дуализм поставил под сомнение умеренный дуализм на основании исключительно логики, облегчающей тщательное и разумное исследование Писаний. Умеренный дуализм учил, что восставший ангел организовал видимый мир из созданных Богом четырех элементов. Этот восставший ангел тоже был создан Богом и избрал зло по свободной воле (разумеется, грех гордыни…). Для проницательного ума эта теория страдала множеством недостатков: она абсолютно не разрешала противоречие между милосердием Божьим и Его всемогуществом, и более того, предполагала, что причина зла заключается в самом Божьем творении. Вот в чем был смысл идеологических дебатов между умеренными и абсолютными катарами: это не разногласия между соперничающими фракциями, получившими фундаментальное Откровение от антагонистических ересиархов, не спор между независимыми традициями («орден Другунтии» против «ордена Болгарии»). Этот спор был следствием теологических и интеллектуальных рефлексий катарских «Докторов», которые просто пытались разрешить внутренние противоречия и несоответствия системы христианского дуализма в эпоху, когда Западная Европа вновь открыла для себя Аристотеля. Абсолютный дуализм, возможно, был попыткой лучшего обоснования христианской веры, базируясь одновременно на связной интерпретации Евангелия и логических умопостроениях – которые были как аристотелевскими, так и просто более человечными!
Первый христианский дуализм, первый катаризм был, без сомнения, умеренным: первые попытки обосновать непричастность ко злу Бога Любви и христианского Откровения в лоне Церкви сохраняла черты архаические, раннехристианские и гностические. Затем с течением времени эта тенденция углубилась и развилась, дав толчок появлению идей абсолютного дуализма. В конце концов это привело к спору между «традиционалистами и модернистами» в катарских общинах. По-видимому, это произошло между 1180 и 1190 гг., если верить различным историческим источникам (свидетельство Буонакорсо, окситанские документы и т.д.). Это, собственно, и была эпоха Гараттуса и Альбануса.
В первой половине XIII века дискуссии достигли своего апогея, с появлением Джованни де Луджио, который отшлифовал дуалистическую логику до блеска, и Дидье из Конкореццо. Райнерий Саккони, принадлежавший к школе последнего, довольно связно излагает нам тезисы Дидье. Но из этого видно, что Дидье не столько пытается искать контраргументы против абсолютного дуализма в целом и Джованни де Луджио в частности, сколько тоже пробует рационализировать свою догматику и согласовать ее с логикой. Потому без особого труда он начинает скользить по естественному наклону умеренного дуализма, приближаясь к обычному христианскому монизму. Как только мы допускаем, что существует единственный творец и свобода воли, уже никакое фундаментальное противоречие не отделяет нас от римо-католической и ортодоксальной догмы. Разумеется, Дидье старается не делать этого последнего шага, но несомненно, что под его влиянием гаратисты, то есть катары, остающиеся верными старому умеренному дуализму с «гностической» и раннехристианской окраской, стали не столь заметны в общей христианской парадигме.
Но вскоре опасности подпольной жизни сблизили враждующих братьев и объединили их вокруг общего крещения Спасения, вернув их к первоначальному единству истинной христианской Церкви перед лицом преследований. Именно поэтому в истории итальянского катаризма не следует переоценивать эту оппозицию между абсолютным и умеренным дуализмом, которая на самом деле была «шпилькой» антиеретической полемики, непомерно раздутой для нужд ее пропаганды.
Гаратисты из Конкореццо хранили среди своих святых книг апокриф богомильского происхождения, Interrogatio Johannis  или Тайная Вечеря, две копии которого дошли до нас, с приметками доминиканского инквизитора Ансельма Александрийского: «Это тайная книга еретиков из Конкореццо, привезенная из Болгарии, полная догматических ошибок и неправильной латыни». Абсолютные же дуалисты отвергали духовный авторитет источников гностического происхождения, на которых еще могли основываться проповеди умеренных катаров, и использовали для проповедей исключительно Евангелия в строгом смысле. По всей Ломбардии альбаненских проповедников с радостью встречали наиболее ученые интеллектуалы крупных городов; а Добрые Люди-гаратисты, как правило, имели успех при небольших дворах сельской знати.
 
БАНЬОЛЕНСЫ
      Антиеретические итальянские трактаты охотно распространялись о доктринальных различиях, исповедуемых четырьмя Церквями Тосканы и Центральной Италии, и о том, какие из них поддерживали тезисы Церкви Конкореццо или Децензано. Но мы не будем перегружать эту книгу их каталогами и ярлыками, достаточно нудными и пустыми. Мы ведь уже говорили, чем на деле была дискуссия между умеренными и абсолютными дуалистами. Попытки характеризовать другие итальянские Церкви по подробностям их микродоктрин не имеют никакого смысла. Лучше посмотрим на все это здоровым и непредвзятым взглядом; мы ведь, в сущности, не инквизиторы и не защитники пошатнувшейся ортодоксии. И с этой точки зрения объединение катарских общин вокруг Баньоло/Мантуи, Флоренции, Виченцы и долины Сполете явно имеют географическую причину.
По видимому, катары епископства Флоренции больше склонялись к абсолютному дуализму, а катары Виченцы и долины Сполете были ближе к мнению баньолистов или калоянистов епископства Баньоло/Мантуи, разделявших точку зрения среднюю между гаратистами и альбаненсами; остановимся на этом. Всё, что мы можем извлечь из подробностей, предлагаемых нам католическими полемистами, так это то, что, конечно, докетистская традиция катаров была относительно расплывчатой, и потому всякий вдумчивый интеллектуал того времени, разумеется, пытался сформулировать связную доктрину относительно природы Христа, девы Марии или Троицы. В тринадцатом столетии старый катаризм обновился и стал теологическим, чтобы сразиться с католицизмом на его территории, а не просто использовать старые антиклерикальные рефлексии патаринства.
Райнерий Саккони утверждает, что членов Церкви Баньоленсов, распространенной в Мантуе, Бреши, Бергамо, немного в герцогстве Миланском и Романье, было приблизительно две сотни христиан и христианок. Однако, мы не будем считать данные цифры исключительно точными, но посмотрим, что он говорит о численности других Церквей: в два раза меньше христиан Веронской марки – которые вместе с Виченцей насчитывали чуть больше ста; тогда как Церковь долины Сполете и Туши не имела даже сотни членов. Райнерий Саккони ничего не говорит о Тосканской Церкви.
Членов Церкви Мантуи, согласно источникам, называли баньоленсами/ баньолистами, или калоянистами. Эти названия происходят от двух их первых епископов: Калоянна и его преемника Орто из Баньоло, который, кажется, жил у себя на родине, в маленьком городке Баньоло Сан Вито, возле Мантуи.
Церковь Флоренции одна из наиболее старых и упоминается в архивах событий в Витербе и Орвието в середине XII века: Флоренция фигурирует там как еретическое гнездо, откуда приходили проповедники и миссионеры. Это была Церковь городских общин, богатых и динамичных: Флоренции, Пизы, Сиены. Церковь Тосканы, без сомнения, была интеллектуальной и ученой. Двое совершенных, Пьян ди Гашия и Понтассиеве, как мы уже видели, руководили школой в Поджибонси,.
В 1173 г. на город Флоренцию церковными властями, католическими и римскими, был наложен интердикт в связи с многочисленностью «патаринов» в стенах города. Не случайно антикатарские трактаты называют как одного из первых еретических лидеров некоего Пьетро из Флоренции. Трактат Ансельма Александрийского говорит нам о том, что этот Пьетро был первым епископом Тосканской Церкви, избранным и посвященным в сан вследствие миссии Никиты. Но нет сомнений, что катарские общины во Флоренции и других тосканских городах уже были структурированы к середине XII века. Несколько крупных инквизиционных процессов второй половины XIII века бросают некоторый свет на социальное укоренение катаризма во Флоренции и Тоскане: прежде всего он был распространен среди богатых бюргеров и знати.
Церковь Виченце и ла Марш распространяла свою деятельность до самых Альп. После Николаса, первого избранного епископа в конце XII столетия, значительной фигурой в этой Церкви был Пьетро Галло, который стал его преемником после 1210 г., а до того был его Старшим Сыном. Альберт Великий упоминает о нем как об одном из теоретиков катаризма; он также известен как умелый полемист – но никаких его произведений не сохранилось.
Иерархия Церкви долины Сполете известна меньше, поскольку антиеретические трактаты не говорят о ней ничего, хотя в последней четверти XII века катарские проповедники весьма активны и заметны в главных городах Туши, которая принадлежала к тому же епископству.
Из многочисленной и подробной информации антиеретических источников относительно этих четырех не столь крупных итальянских Церквей, остановимся на утверждении Райнерия Саккони, что в конце концов, Церкви Баньоло, Виченце и долины Сполете к середине XIII века приняли в теологическом плане концепции альбаненсов Церквей Децензано и Флоренции. Но во второй половине столетия этот «семейный портрет» был разрушен, а все эти Церкви ушли в подполье.
 
ОТ ПАТАРЕНОВ ДО ГИББЕЛИНОВ
      Катаризм в Италии попал на особенно плодородную почву, удобренную традициями патаренского ригоризма и антиклерикализма. Конечно, поддержка, оказанная в свое время папством народным городским движениям в Ломбардии и Риме, поскольку назрела необходимость привести к здоровому евангелизму великих прелатов, купающихся в роскоши, практикующих симонию, николаитов и развратников, несколько угасила слишком явные еретические тенденции. Но конечно же, впоследствии катаризм воспользовался этим, когда его аскетический монашеский силуэт вырисовался на фоне старинных моральных и экклезиологических требований.
Очень быстро по всей Италии, начиная с конца XII века, термин Патарен стал употребляться для обозначения еретических дуалистов. Те, кто критиковал Римский клир, автоматически считались патаренами. За исключением центров первого патаренизма, например, Милана, где исторические лидеры движения патаренов были беатифицированы папой. В Милане стали применять термин немецкого происхождения, «катары», для обозначения еретиков, которых в Витербо или Виченце называли «патаренами».
Можно сказать, что катары продолжили по самое четырнадцатое столетие семантические приключения слова «патарены», потому что их призыв возвратиться к идеалам ранней Церкви прекрасно вписался в «патаренскую чувствительность». Потому также итальянский катаризм перенял всю экклегиологическую аргументацию против иерархии Римской Церкви и ее извращений, чего почти не делал в то время окситанский катаризм. Однако, по видимому, несмотря на живую память Патарии, вряд ли одни и те же классы городского населения поддерживали старых и новых реформаторов. Катары крупных итальянских городов в большинстве своем были представителями богатого бюргерства и городской знати. Новый патаренизм был намного изысканнее, чем первый: он не был движением тряпичников – поскольку именно таким было этимологическое значение слова «патарен» - но торговцев тканями; им увлеклись люди с деньгами, купцы, «ломбардцы», ездившие на ярмарки в Шампань, но также гордая аристократия свободных городов, пытавшаяся строить свои родовые башни выше, чем городские кампаниллы.
Итальянский катаризм XIII века всегда был связан – возможно, это было в порядке вещей – с гиббелинством. Единственной политической силой, способной выступить против Римской Церкви, укрепившейся и реорганизованной после Патарии  вокруг папства, без сомнения, была каста городской олигархии, поддерживающая императора, чтобы защитить свои права и свободы: то есть гиббелины. Фактически, сами гиббелины всегда заботились о том, чтобы оказывать финансовую или даже военную поддержку еретическим верующим, и регулярно защищать самих еретиков от нападок Инквизиции.
Следует ли поэтому приписывать патаренским убеждениям или гиббелинским взглядам, а можем быть, тому и другому, восстания итальянских городов, гордых и ревниво отстаивающих свою независимость, во главе с крупными аристократическими семьями, против Инквизиции, как во Флоренции в 1245 году? Можно сказать, что пока Фридрих II доминировал в великом конфликте, раздиравшем Италию XIII века, катары городов не особо боялись ни Римской Церкви, ни антипатии крупных клириков, ни злобы их трактатов. Однако, во второй половине столетия, когда партия гвельфов, после военного вмешательства Карла Анжуйского сломила гиббелинское сопротивление, как аристократии, так и городов, Инквизиция стала действовать и в Италии с той же эффективностью, которую мы уже знаем по Шампани и Окситании, и зажглись костры.
Архивы итальянской Инквизиции только начинают открываться, и представляют для нас большой интерес для изучения социального укоренения итальянского катаризма. Но, как мы уже отмечали, эти документы не идут ни в какое сравнение с массой реестров окситанской Инквизиции. Потому нам остается только обвинения католической полемики, показывающей нам катаров как раскольников и сектантов, не уважаемых в обществе и не особенно моральных. Наряду с суровой фигурой патарена и гордым силуэтом гиббелина, итальянский катар остается для нас тайной. Но, вероятно, мы можем утешиться хотя бы тем, что способны придать ему черты теологического взлета, благодаря Джованни де Луджио или Дидье из Конкореццо.
« Изменён в : 11/11/07 в 22:29:57 пользователем: credentes » Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Re: Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Ответить #9 В: 01/08/08 в 01:23:31 »
Цитировать » Править

X
 
 ЭКОНОМИКА, ОБЩЕСТВО, КУЛЬТУРА И КАТАРИЗМ
 
 В геополитическом контексте Окситании, по крайней мере, там, где это можно относительно точно проследить, катаризм демонстрирует нам возрастающую динамику, движение, которое трудно было остановить. Только начиная с 1230 гг., когда в игру вступает французская монархия, сломившая военное сопротивления края, и Инквизиция с нищенствующими орденами, которая институционализировала репрессии с перспективой дальнейшего отвоевания душ, Церковь Добрых Людей ушла в подполье до своего окончательного уничтожения.
 Потому у нас есть физические и временные рамки, приблизительно пятьдесят лет между 1180 и 1230 гг., на протяжении которых можно отследить, что представляла собой общество, несшее отпечаток катаризма, где его еще не осуждали к смерти. Многочисленные исторические документы, как хроники, так и разнообразные архивные акты, говорят нам о социальных и экономических условиях, позволивших катаризму укорениться в этой земле. Наиболее ранние реестры Инквизиции описывают детали повседневной жизни и культа, и называют нам имена верующих и совершенных, отмечают их социальную роль, упоминают их родню и даже подробности частной жизни, приведшие к их вовлечению в новую религию.
 И пребывая внутри этих временных и географических рамок, мы можем попытаться выявить особенности этого общества, которое во всем остальном было абсолютно христианским даже по нормам доминирующей Церкви - но имела свои отличительные особенности, по сравнению со всем остальным средневековым западным миром. К тому же, нужно иметь в виду, что мы все время смотрим на это общество через призму пятидесяти или шестидесяти последующих лет, приведших к концу этой религии и, возможно, этого общества. Показать механизмы, уничтожившие эту религию, относительно просто. А вот проследить тайну сердец, бьющихся под длинными, тяжелыми и немного безысходными свидетельствами перед Инквизицией, одновременно сложно и болезненно. Поэтому, решительно присоединяясь к известным словам о том, что «историк - это живой, говорящий с живыми словами мертвых», нужно начать смотреть на места, где жили катары, таким образом, как если бы они никогда не переставали там жить…  
 
В ПОИСКАХ ОСОБЫХ УСЛОВИЙ
 
 Можно отметить, что для определения благоприятных условий развития иной или диссидентской религиозности, на территориях геополитически открытых к проникновению катарского христианства, так называемых «парадоксальных зонах», одних географических и политических критериев, впрочем, как и демографических, экономических и культурных, явно недостаточно. Если мы бросим взгляд на иные территории, вне Окситании, сможем ли мы выявить некие постоянные величины, представляющие собой идеальные условия открытого к катаризму общества?
 Представленное более или менее разбросанно по всей Европе, движение катаров достигло достаточного успеха, чтобы возбудить против себя репрессии, в определенной количестве регионов: Рейнских землях, Фландрии, Шампани, Северной Италии и, в меньшей степени, но в более интеллектуальной и клерикальной среде, в Бургундии. Все они имеют одну общую черту - это зоны торгового обмена, перекрестки торговых путей нового, проклевывающегося рыночного общества. Наиболее сильно эта черта выделяется в Северной Италии, Шампани… и Окситании. Но как сохранить здесь осторожность и не путать причину со следствием: что может быть благоприятнее рыночной площади или огромного поля международной ярмарки (как в Шампани), для обмена, распространения и восприятия идей, как впрочем, продуктов роскоши, специй и шелков?
 Но если в Милане и Флоренции Добрые Христиане проповедовали открыто, то так не случалось в Провансе, а в деревнях региона Вертюс катаризм был очень распространен. Если Альби и Тулуза были богатыми и процветающими торговыми городами, то так нельзя было сказать о Каркассоне, а еще меньше о городках Лаурагэ, население которых, тем не менее, массово склонялось к доктринам Добрых Людей. Не похоже ли это наше особое идеальное место, которое мы ищем, более на проходной двор всех средневековых странников, от монаха, бежавшего из аббатства до пилигрима, от бродячего жонглера до странствующего купца, чем на престижные места международной торговли, где генуэзцы встречались с жителями Кагора, и где, между прочим, часто бывал отец Франциска Ассизского?  
 
Castrum Рокфор в Монтань Нуар (Тарн). Выходцем из этой катарской сеньоральной семьи был католический епископ Каркассона.
 
 По крайней мере, не вызывает сомнений, что катаризм распространился по Европе в исторический период открытия наново великих торговых путей после войн и вторжений, и установления новых мест обмена (развитие ярмарок), а также новых финансовых, чтобы не сказать банковских, систем: обменные письма, непосредственные предки чеков и кредитных карточек, были изобретены в Тулузе в XII веке. Дороги распространения идей не всегда таинственны: а вот условия их укоренения видны не столь явно.
 Окситанские княжества, являвшиеся основным местом развития альбигойского катаризма, в основном принадлежали к великим европейским зонам, оживленным новым торговым обменом и начавшим развивать денежную экономику. Они также характеризуются взлетом городской жизни, связанной с появлением и экономической экспансией нового класса бюргеров и торговцев. В то же время структурируются города, получающие свободы, льготы и консульское управление в ущерб старым феодальным сеньориям. Можно сказать, что в этом смысле окситанские города, такие как Тулуза, Каркассон, Лиму, Памье, Безье, являются младшими сестрами свободных итальянских городов Ломбардии и Тосканы. В 1167 г. население Безье, во главе с консулами, убило своего виконта, Раймона Тренкавеля… Под конец XIII - в начале XIV века именно консулы городов Каркассона и Лиму подняли на восстание народ против злоупотреблений доминиканских инквизиторов, как это было и во Флоренции в 1245 г. Во времена крестового похода Симона де Монфора, между 1214 и 1218 годом, союз консулов и тулузского народа с графами спас город.
 Окситания и Северная Италия, не исключая и Шампани, представляли собой, на переломе XII-XIII веков, очаги новой культуры. Лимузен, Тулузэ, Прованс изобрели «Искусство Любви», выразившееся в лирике трубадуров. Через несколько десятилетий Кретьен де Труа в Шампани (но также Мария Французская в Нормандии), а еще труверы, стали склоняться к «куртуазной Любви»… Первые романы «на бретонский манер», которые Кретьен переделал согласно вкусам эпохи, были впрочем созданы в одно время с первыми песнями трубадуров: светская литература развивалась одновременно и в землях Ойль, и в землях Ок. Легенда о том, что Окситания подняла над грубой крестьянской Европой факел единственной средневековой поэтической цивилизации, это всего лишь иллюзия. Италия тоже не отставала, и dolce stil nuovo в XIII веке стал плодом уже существующей культурной традиции.
 Окситанские зоны укоренения катаризма имеют, таким образом, общие черты, как в социально-экономической структуре, так и в политическом и культурном развитии с другими регионами, где это движение было распространено, особенно с Шампанью и Ломбардией. Это, прежде всего появление класса бюргеров в противопоставление феодальной системе, который, по крайней мере, в Средиземноморье, получает власть в городах; существование мест и путей обмена новой международной коммерции, и очаги распространения новой светской литературы.
 
КАТАРИЗМ И ПРАВЯЩИЕ КЛАССЫ
 
 Однако в Окситании - и это может показаться довольно парадоксальным - по-видимому, катаризм проник во все сферы общества с помощью знати, феодальной касты. По крайней мере, это видно из изучения реестров Инквизиции: и то же самое заметно из сообщений о событиях в Верфей и Альби, коллоквиуме в Ломбере, из письма Раймона V Тулузского - в общем, из всех документов второй половины XII века. Катаризм появляется в текстах, как феномен, пользующийся поддержкой знати. Вначале мелкой знати: рыцарей Верфей, Альби, Ломбера; затем великих сеньоров, как Раймона VI Тулузского, открытого и толерантного к Добрым Людям, в отличие от своего отца; Роже Тренкавеля и его жены Азалаис Тулузской; графской семьи де Фуа, женщины которой становились совершенными, с начала XIII века. Катаризм в Окситании явно становится особо изысканным способом достичь спасения согласно Евангелию…
 Множество историков уже столетие показывает нам эту окситанскую знать перед французским завоеванием как традиционно легкомысленную, пустопорожнюю, слишком занятую интеллектуальными дебатами и мирскими удовольствиями, а не серьезными сражениями и воинскими доблестями… Естественно, что подобное падение нравов (Боже мой! Чем занимался король Педро Арагонский в ночь, предшествующую его поражению при Мюре в 1213 году? Я уверена, что Вы угадали!), недостаток воинских доблестей у «провансальской расы» (неудивительно, что Жанна д’Арк была почти из Лотарингии!) и разногласия между крупными и мелкими сеньорами, которые никогда не забывали своих пустых ссор, вместо того, чтобы объединиться общим фронтом против армии захватчиков (Галльская война сообщает о тех же недостатках кельтской знати. Автор - Юлий Цезарь), являлись главными причинами поражения «Юга» в войне с разумными франко-германскими крестоносцами Церкви и Симона де Монфора…
 Надеюсь, читатели понимают, что я высмеиваю здесь, конечно, чрезмерные аспекты этих тезисов, выброшенных теперь на свалку Истории вместе со всеми теориями о господствующих расах. Не случайно они процветали во Франции в эпоху правительства Виши, потому что вряд ли окситанская знать так уж сильно отличалась от знати более северных регионов современной Франции или Западной Европы.
 Во власти высшей знати, по крайней мере, графа Тулузского и виконта Тренкавеля, в крупных городах - Тулузе, Каркассоне, Безье и так далее - городскими консулами была пробита значительная брешь. Конечно, ее вассалы представляли собой весьма светскую касту - в маленьком замке Мираваль в Кабарде дискутировали о Любви так же искусно, как и при дворе Раймона VI - но все больше и больше беднеющую. К этому приводило отсутствие права старшинства в обычном романском праве, господствовавшем в этом краю, когда сеньории делились между несколькими наследниками, среди которых могли быть и дочери. (Например, крошечный и куртуазный замок Мираваль, о котором упоминалось выше, в начале XIII столетия принадлежал, как минимум, шести совладельцам). В то же время рыцари, находящиеся на службе у сеньора замка, присоединив к нему башню, часть укреплений и клочок земли, тоже потихоньку поднимались до ранга совладельцев, как в Фанжу. Эта знать бургад, бедных и перенаселенных, стала наиболее благодатной средой для Добрых Людей.
 Здесь были и реальные политические проблемы: виконтство Тренкавель (Каркассон, Альби, Безье, Родез) было слишком крупным образованием, плохо управляемым и администрируемым. Нарождающееся городское бюргерство и почти именитый патрициат (но так, впрочем, было и в Тулузе) демонстрировали постоянное желание сбросить иго виконтов, и даже сами виконты приносили оммаж королю Арагона, чтобы защититься от своих могущественных соседей графов Тулузских и де Фуа, с которыми, однако, были связаны кровными узами. Потому разграничение катарских епископств Тулузэ и Каркассе между Монреалем и Фанжу имело и некоторый политический смысл.
 Играли ли иерархи окситанских катарских Церквей роль «библейских» мудрых арбитров, как, например, в Боснии, где тамошние иерархи играли роль дипломатов для господствующей касты на очень высоком уровне? Это весьма здравая мысль, потому что такая практика наблюдается от случая к случаю при разрешении споров между сельской знатью и ее соседями - обитателями деревень и хуторов. Можно сказать, что ревностное и относительно массовое вовлечение в новое христианство было, скорее, делом мелкой «народной» знати, чем великих князей (за исключением дам).
 Теоретические причины, привлекавшие к катаризму представителей феодальных кланов, не вполне ясны. Если верить многочисленным версиям мифа о падении, рассказываемом разными проповедниками из Добрых Людей, то в целом, говоря о соблазне злого духа, которым он увлек благие божественные создания, они объясняли, что он вызвал у них прежде всего стремление к власти, а затем уже к телесным удовольствиям. Жан Маури, из Монтайю, пересказывает отрывок из проповеди Гийома Белибаста на эту тему Жаку Фурнье:
 
«(Злое божество) сказало им… что они смогут охотиться с одной птицей на другую, с одним животным на другое; и что одни из них станут королями, другие графами, иные императорами, иные сеньорами других людей; и что он даст им познать добро и зло, если они захотят поверить ему и уйдут с ним…»
 
 Каким образом речи такого рода, осуждающие практически всю светскую иерархию, особенно феодальную, представляющие такое аристократическое развлечение, как охота, в качестве удовольствия по сути своей дьявольского, могли привести к благосклонности знати? Здесь следует еще раз прояснить ситуацию: убить одно животное с помощью другого животного, или непосредственно, в любом случае противоречило евангельским запретам, составлявшим смысл жизни Добрых Христиан: «Не убий». Даже животное. Потому Добрый Христианин, посвященный через consolament и избегавший убийства, не мог не проповедовать своей аристократической пастве отвращения к охоте. Разумеется, еще более тяжким грехом было убить человека, и даже осудить его на смерть во имя справедливости и человеческой власти - скорее, дьявольской власти. В других текстах, другие катарские проповедники с большой экспрессией высказываются об отрицании подобных социальных практик. Не по-христиански отказываться подставлять другую щеку, или не вложить меч в ножны, как Петр перед арестом Христа. Так поступает только Римская Церковь, Церковь зла, согласно определению Дублинского Ритуала на окситан:
 
«Вот как все эти слова Христа противоречат злобной Церкви Римской, ибо ее не преследуют ни ради добра, ни ради справедливости, ни ради чего иного; наоборот, именно она преследует и приговаривает к смерти всякого, кто не соглашается с ее грехами и преступлениями. И ее не гонят из города в город, наоборот, она господствует над городами, весями и провинциями, и она восседает среди роскоши мира сего, и ее боятся короли, императоры и бароны…»
 
Нет сомнений, что исходя из видения катарами мира как дьявольского, роскошь, светская иерархия и власть тоже не имели для них иной сущности, чем дьявольская… Право феодального правосудия (при разрешении крупных, средних и мелких дел…), неразрывно связанное в феодальном мире с воплощением этой власти, так же было неоднозначным образом запрещено Евангелием: «Не судите, и не будете судимы. Не осуждайте, и не будете осуждены» (Лк. 6, 37), и более того: «Бог не сотворил смерти и не радуется гибели грешников» (Прем. 13) и т.д. Скорее всего, таковы были причины, по которым совершенные (высокого ранга) совершали арбитраж разногласий между верующими из мелкой знати: так в Монсегюре катарский епископ Бертран Марти миром решил проблему между Пьером Роже де Мирпуа и представителями города Ларок д’Ольме.
Отказ катарской Церкви от всякого институонализированного насилия, войны и смертной казни, ее отвращение к всякой светской иерархии и отрицание права светского правосудия, вообще то не должны были бы создавать особый успех проповедям Добрых Людей в среде знати. То же можно сказать и об их эгалитаристских теориях социального плана, которые уравнивали случайностью перевоплощения людей в телах обеспеченных и телах угнетенных. Безмолвное согласие Добрых Людей на то, чтобы нуждающиеся сеньоры не выплачивали церковных податей может быть, конечно, аргументом, но не настолько весомым, чтобы на самом деле очернить этот евангелический идеализм. Фактически, отношения, установившиеся между Церковью Добрых Людей и мелкой окситанской знатью, никогда не были деловыми, но крепкими и верными связями почти страстной сердечности.
 
КАТАРИЗМ И РЫНОЧНОЕ ОБЩЕСТВО
 
Если определить, что катаризм под его различными наименованиями с одной стороны, по-видимому, в целом предпочтительно укоренялся в зонах путей торговли и обмена, в ключевых регионах «докапиталистической» Европы (если позволительно употребить не очень симпатичное и достаточно анахроничное выражение), то с другой стороны, в Окситании, он несомненно был прежде всего привилегированной религией как высшей, так и бедной знати. Здесь возникает видимый парадокс со многими оговорками. Прежде всего, класс буржуазии в эту историческую эпоху своего реального возникновения, сразу же, конечно, попытался приспособить свои вкусы и нравы к моде высшего света, и даже сделать первые шаги в области экономического и политического развития. Так, например, было с социально-культурным феноменом трубадуров, когда очень быстро их стали поставлять не только знать, но и буржуазия - и особенно в регионе Тулузэ. Точно также было, без сомнения, и с христианством Добрых Людей. Англичане сразу же придумали слово «снобизм» для обозначения такого рода соблазнительной привлекательности аристократической моды для богатых классов, которым не доставало благородного происхождения.
Кроме того, городской патрициат, пытавшийся использовать реальный экономический и социальный взлет южной буржуазии, вовлеченной в сделки и международную торговлю между Тулузой и Средиземным морем, для увеличения своей политической власти, все больше и больше пытался, как это было и в Северной Италии, фактически становиться знатью: так было с консулами Тулузы, некоторыми семьями Каркассона, например, Морлянэ. Впрочем, «рыцарские» южные семьи не питали вроде бы никакой враждебности к этому социальному возвышению городской буржуазии, вопреки презрению, которое демонстрировала несколькими столетиями позже знать «меча» к знати «платья». Но все равно, эти две предлагаемые оговорки не объясняют того, почему в Окситании, как впрочем в Шампани или Италии, где класс торговой буржуазии теоретически имел лучшие причины принять катарское христианство, чем знать, последняя, по крайней мере в Окситании, по-видимому, шла в авангарде этой новой интеллектуальной моды.
Прежде всего, в отличие от клира доминирующей Церкви, но также и от богомилов, Добрые Христиане участвовали в трудовых отношениях. Правила обязывали их зарабатывать себе на жизнь, по примеру апостолов, которые знали разные ремесла. Верующий из Акса (Ле Терм) прекрасно объясняет Жаку Фурнье послание катарского проповедника населению городов и деревень:
 
«(Он говорил)… что попы и клирики потому были злыми людьми, что вымогали и брали у людей десятину и налоги, а не зарабатывали собственными руками…»
 
Катарская Церковь не налагала никаких поборов на верующих для поддержания своего существования: впрочем, у нее никогда не было ни устава, ни необходимого юридического и административного аппарата для взымания подобного типа «силовых доходов», противоречащих ее евангелизму. Совершенные обоих полов работали своими руками, и прибыль от этой работы составляла значительное количество финансовых поступлений в их Церковь, получавшую также, естественно, различные дары и завещания, особенно по поводу consolament умирающих. Эта Церковь не требовала ничего, но у нее в обычае было принимать «благочестивые подношения», по мере средств каждого и принесенные от чистого сердца, в то время как каждый член этой Церкви, от самого скромного совершенного до епископа, без сомнения, проводили жизнь в индивидуальной бедности.
Катарские дома, дома совершенных, мужчин и женщин, открывавшиеся в городах и городках, были настолько же мастерскими, насколько центрами проповеди и молитв: ткацкие, швейные, мастерские по производству различных ремесленных предметов, необходимых для повседневной жизни, начиная от деревянных мисок и кончая роговыми гребнями. Так, в Фанжу, в «доме» - ткацкой мастерской Старших Пьера Бельома и Арнота Клавеля, маленькая Гильельма Ломбард, тогда еще ребенок, приносила мотки шерсти и получала в обмен орехи и доброе слово, и об этом, когда выросла, она рассказала инквизиторам.
Интересно, что благодаря своей дуалистической метафизике и правилам евангельской жизни, катарская Церковь была связана с экономическим миром, новаторским для своей эпохи - более с миром буржуазии и обмена, чем с традиционными земельными и сельскими ценностями феодальной сеньоральной системы. Конечно, катарская Церковь не вырубала леса, чтобы основывать монастыри и освобождать место для новых деревень, как это делали бенедиктинцы в эпоху, когда они внесли большой вклад в демографическое и экономическое развитие Западной Европы (эпоха Тысячелетия и «белого платья церквей»). Катарская Церковь не владела ни землями, ни поместьями. У нее не было ни арендаторов, ни тем более крепостных, работавших на ее полях и виноградниках. Она была общиной христиан, работавших, но также и проповедовавших Слово Христово и пропагандировавших свое таинство: в городах и селениях она открывала «дома», бывшие центрами распространения доктрины и христианских практик, и где Старшие и Добрые Христиане, жившие рядом с ними, должны были, чтобы жить и следовать правилам, неизбежно заниматься ремеслами. Когда совершенные путешествовали, по двое, чтобы исполнять миссию проповедования и таинства consolament, то иногда нанимались в качестве сельскохозяйственных сезонных рабочих к светским хозяевам, весьма логично предпочитая ремесла, совместимые с их статусом путешественников.
Потому очень естественно они становились торговцами вразнос, принося в разные места как продукцию различных катарских мастерских, так и Слово Добра. Бродячие торговцы, посещая ярмарки, они были своими для других торговцев, и таким образом, их лучше слушали. Мы видим также, что совершенные занимались различными ремеслами, но, как правило, «мобильными», например, были врачами или плотниками. Между двумя пастырскими миссиями, возвращаясь в свой родной «дом», Добрые Люди брались за станок ткача, нож кожевенника, иглу швеи и делали новую продукцию, которую потом продавали. Став Добрыми Христианами, бывшие рыцари не стеснялись «унижаться» трудом; вот простой пример, один среди многих:
 
«(Гийом д’Эльвес) говорил… что когда он жил потом в Корде, то видел, как они публично держали там швейную мастерскую. Он видел Гийома де Вирак, рыцаря из Корде… Когда они приходили в эту мастерскую, то встретили там также еретика Сикарда де Фигейраса, который жил вместе с ними, и Талабера из Сен-Марсель, и Пьера де Жиронда из Мазерака, которые ткали вместе с ними…»
 
КАТАРСКИЙ БАНК
 
Рыцари, которые учились ткать или шить; великие дамы, как сестра графа де Фуа, обязанные прясть, чтобы зарабатывать на жизнь; бродячие проповедники, которые были розничными торговцами и посещали рынки и ярмарки… Нет сомнений, что религиозное общество катаров открывалось миру нарождающейся торговой буржуазии. Этот социальный слой, особенно в Окситании конца XII века, переживал политический взлет через посредство городских консулов, и экономический взлет благодаря окольным путям крупной международной торговли, и особенно новым банковским техникам. Этот мир должен был чувствовать некоторое «родство» с монахами, которые не закрывались в крупных земельных владениях или scriptoria, но посещали те же места, что ломбардцы или кагорцы, встречались с ними то тут, то там, в торговых городских центрах или лавке ремесленника, а иногда были «товарищами пути», присоединяясь к торговым караванам, сопровождаемым путниками…
Но связи этого класса буржуазии с катарской Церковью нельзя свести ни к «снобизму», по сравнению с аристократическим обществом, ни к евангелизации, которую совершенным-розничным торговцам легче было проводить среди купцов. Возможно, дело было в частоте социальных контактов и симпатиях купцов и ремесленников к клиру «из их среды». Для класса развивающейся буржуазии намного привлекательнее была христианская Церковь, которая не считала получение процента ростовщичеством, и не грозила никакими отлучениями тем, кто получал этот процент. А ведь именно так поступала Римская Церковь после постановления Первого Латеранского Собора 1097 года, в ключевую эпоху развития крупной международной торговли, начавшей склоняться в сторону движимости, а не святейших земельных владений феодального порядка. В любом случае, катарская Церковь не требовала десятины и никого не отлучала…
В одном из реестров итальянской Инквизиции, цитируемом Деллингером, по-видимому, указывается, что Добрые Христиане имели собственную доктрину в вопросе о получении процентов:
 
«Сверх того они говорят, что не является грехом получать процент, по крайней мере, если это не мошенничество, потому что мошенничество в этом случае уже является грехом…»
 
Впрочем, можно заметить, что приравнивание получение процента к ростовщичеству не является особо «евангельским», потому что известная притча о талантах довольно-таки отличается от концепций Латеранского Собора 1097 года. Катарская Церковь не имела ни метафизических, ни практических причин презирать получение процента, и конечно же купечество часто избирало для своего спасения ту христианскую Церковь, которая давала ему мирно процветать. Но следует ли делать следующий шаг, обычный для современности, и видеть в катарской Церкви «транснациональную» банковскую институцию средневековой Окситании (какой чуть позже стал Орден тамплиеров, который фантазеры ХХ столетия любят разукрашивать витиеватыми «катарскими» арабесками…)?
Хотя, подобно евреям, катарские совершенные не боялись отлучения от Церкви, они, тем не менее, не играли роли ни получателей процентов, ни ростовщиков, по крайней мере, не лично. Конечно, они работали, и их Церковь была богатой: богатой плодами этой «регулярной» работы; богатой дарами и благочестивыми завещаниями, как всякая Церковь, и, несмотря на бедную жизнь своих служителей, эта Церковь имела нужду в деньгах. В период преследований она должна была иметь средства, чтобы оплачивать подпольных проводников, провожавших совершенных в безопасное место, или солдат и рыцарей, которые их защищали. В мирное время деньги нужны были для управления домами-мастерскими, закупки первоначального сырья или издания книг (каждый посвященный имел книгу, что в этот период Средневековья сравнимо с массовой «библиотекой», а это большие расходы).
«Имущество» катарской Церкви никогда не «застывало» в земельную собственность, а всегда оставалось в рыночном обороте. Само собой, что диаконы, осуществляя священническую и пастырскую миссию, обходя «дома» на своей территории, должны были проверять управление каждым домом его Старшим, и, конечно же, «сопровождать фонды». Деловой мир обычно работал на них: им доверяли денежные суммы на хранение, потому что всем была известна честность Добрых Христиан, и Церковь распоряжалась этими деньгами вместе с собственными средствами, возможно, приумножая их. Вряд ли можно представить какого-нибудь катарского совершенного как настоящего ростовщика вроде еврея или ломбардца, но нельзя отрицать, что в Окситании и Северной Италии Церковь как коллективная институция играла определенную роль банка. Она делала это очень скурпулёзно, всегда заботясь о том, чтобы вернуть вклады даже в период большой опасности - мошенничество в области ссуд и управления всегда относились к разряду «грехов». Потому она не только оказывала услуги тому или иному местному ремесленнику или даже классу торговой буржуазии в целом, но прекрасно вписывалась в экономический подъем эпохи. Особенно это было заметно в Северной Италии, где, по-видимому, крупные «банкирские» семьи (ломбардцы…) таких городов, как Флоренция, в массе своей были «катаро-гиббелинскими».
Катарская Церковь очень естественно вписалась и в народжающуюся денежную экономику. Однако это не означает, что весь класс буржуазии склонялся к христианству Добрых Людей: если так было в Окситании, то в таких торговых центрах, как Нарбонна или Безье, процесс был иным. Это просто означает, что не было ни явного, ни скрытого антагонизма, который мог бы помешать распространению в этом обществе новых религиозных идей.
 
ОБЩЕСТВО, ПРЕДРАСПОЛОЖЕННОЕ К ЕРЕСИ?
 
Документы и сам ход Истории, бесспорно, демонстрируют, что Окситания была европейским регионом, социально-культурный и экономический климат которого был наиболее благоприятным для укоренения катарского христианства, которое без труда вписалось во все социальные слои, причем в очень «прогрессистской» манере, то есть в смысле новаторского экономического течения, за которым было будущее. Однако в других крупных зонах исторической экспансии катаризма, в Шампани и Ломбардии-Тоскане, это слияние было более ограниченно: ярмарки Шампани могли играть определенную роль в пропаганде доктрин и распространении проповедей, однако крупная буржуазия, так же, как и знать, не очень этим интересовалась, и как известно, жертвами Роберта Болгарина и мучениками Мон-Эме были в основном мелкие клирики и крестьяне. Наоборот, в Северной Италии патрицианская каста подеста и деловых людей крупных гиббелинских городов, конечно, имела некоторые интересы, связанные с катарской Церковью, но их притяжение в сферу дуалистического христианства никогда не достигала широты его социального внедрения в окситанское общество: в Италии оно было, скорее, интеллектуальным, несколько элитарным и в любом случае патрицианским.
А вот в окситанской зоне влияния катаризм, во главе с правящими классами, знатью и нарождающейся буржуазией, превратился в «массовый» феномен целого общества. Документы Инквизиции, которые являются главными источниками социально-экономических исследований и «статистики» этого средневекового мира, достаточно многочисленны и точны, чтобы можно было вывести из них определенные цифры. В зависимости от территорий влияния той или иной крупной про-катарской семьи, территорий, охваченных проповедями того или иного известного служителя, в зависимости от игры экономических или политических интересов, а также от эпохи, пропорция катарских верующих среди всего населения может быть вычислена в процентном отношении от тридцати до пятидесяти процентов. К примеру, трудно представить себе, что между 1200 и 1210 годом в Фанжу или Ма Сен-Пуэль было много чисто католических семей…
Разумеется, все эти проценты очень относительны. Кажется, в больших городах катаризм был менее распространен и появился там позже, чем, например, в небольших ремесленных бургадах Лаурагэ. Медленно, но верно, он завоевывал и крестьянские слои, которые оказались наиболее ему верными, и практически одни, в конце истории катаризма, во времена окситанской реконкисты, начала XIV века, защищали его. Но в интересующий нас период вовлечение крестьян очень сильно зависело от позиции сеньоральных семей на землях, где они проживали. До эпохи репрессий катаризм преимущественно был религией именитых людей, политической элиты и культурных слоев. Этим он немного похож на итальянский катаризм: но окситанская знать была менее урбанизирована, чем итальянская. В Ломбардии и Тоскане катаризм был, между прочим, еще и одним из видов выражения гиббелинской гордости свободных городов; а в Окситании он был разбросан среди бедных рыцарских семей на сельскохозяйственных территориях, которые потихоньку завоевывала новая монетарная и коммерческая экономика, и где в больших городах открывались ярмарки. Ни Каркассон, ни Лиму, ни Альби, ни даже Тулуза не были Флоренцией или Поджибонси. Но они имели призвание рано или поздно стать таковыми…
Потому очень показательно, что катарский епископ Альби в основном жил в Ломбере, Тулузский - в Лаворе или Сен-Поль-Кап-де-Жу, епископ Каркассона в Кабарет или Арагоне. Окситанский катаризм кажется феноменом бургов, где мелкие торговцы и ремесленники жили вместе с пастухами и работниками, бок о бок с обедневшими, но куртуазными семьями местной аристократии. На следующих страницах мы будем иметь возможность поближе познакомиться с обществом, которое принимало Добрых Людей. Но мы уже добрались до этапа, на котором стоило бы разрешить, еще даже до того, как она будет поставлена, без сомнения фальшивую проблему предрасположения к ереси окситанского общества. Ведь столько современных комментаторов на самом деле пытаются уверить нас в том, что катаризм был чем-то вроде неотъемлемой черты окситанской индивидуальности. Однако стоит тогда напомнить, что он развивался и в других европейских регионах, которые в целом имели общие черты в своей социальной и экономической структуре - особенно в Шампани и Северной Италии. Однако, яркий взлет торговой и деловой буржуазии в политический мир городского патрициата и в экономический мир новых банкирских технологий может только частично объяснить, особенно в случае с Окситанией, успех религии катаров, носившей там «общий», а иногда и «массовый» характер, часто благодаря своему укоренению в местных населенных пунктах с особыми политическими и культурными моделями смешения различных социальных слоев.
Конечно, в Окситании, как и везде, буржуазия была несколько заинтересована в христианстве, гарантировавшем Спасение и не запрещавшем денежные операции; конечно, обедневшая знать с удовольствием принимала тех, кто мог обеспечить жизнь в ином мире и не требовали ни десятины, ни церковных прав; конечно, в Окситании, да и не только в Окситании, в ту эпоху развивалась светская литература, где выражался критический дух элиты (поскольку, разумеется, крестьянство появлялось в поэзии трубадуров только в виде прекрасных пастушек, которые вежливо, но категорически, дают отпор не менее прекрасным рыцарям под пение птичек). Маленький народец городов, от Тулузы до Кельна, имел тенденцию еще в начале XII века бросать в огонь злобных еретиков; а через сто лет он же восставал против бесчестья Инквизиции, которая выкапывала трупы, чтобы их сжечь… Вот это был настоящий успех катаризма в Окситании, и возможно, решающим здесь было то, что и народ понемногу втягивался в это дело, как в городах, так и в особенности в сельской местности, после элиты и именитых людей. Дух толерантности, специфический для Окситании, о котором - и не без причины - столько говорили, выражался и в том, что здесь могли свободно практиковаться сарацинские жонглеры или еврейские профессора университетов, был просто одним из благоприятных элементов, составляющих культурный колорит хорошо структурированного общества, которое было способно воспринять христианство Добрых Людей лучше, чем что-либо другое.  
Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Re: Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Ответить #10 В: 01/27/08 в 01:02:08 »
Цитировать » Править

XI
 КАТАРИЗМ И МЕСТА ЖИТЕЛЬСТВА: КАТАРСКИЕ ЗАМКИ?
 
      Сервиан, виноградарская деревня в Биттеруа, находилась вне обширной зоны укоренения катаризма в виконтстве Тренкавель. Вряд ли ее население представляло собой когда-либо значительный контингент верующих. Наверное, название Сервиан никогда бы не появилось в источниках по истории окситанского катаризма, так же как и другие деревни вокруг Безье, если бы благодаря случаю, по расчету или велению сердца, его сеньор, Этьен, где-то перед 1200 годом не женился на Наварре, молодой знатной даме из Лаурагэ, дочери Сикарда де Лаурак и Бланши де Параколь, совершенной. Этьен де Сервиан был до такой степени увлечен катарскими убеждениями своей супруги, что принимал у себя двух именитых французских беглых еретиков, Гийома из Невера, или Тьерри, и его товарища Бодуэна, и даже епископа Каркасе, Бернара де Симоррэ. Означенные катарские иерархи в течение восьми дней противостояли здесь Доминику де Гусману и епископу Осма на диспуте, проходившем в замке Сервиан, как это описал в своей хронике Гийом де Пьюлоран, в 1206 году…
Этьен де Сервиан, случайно ставший катарским верующим, вернулся в католицизм и был примирен с Церковью святым Домиником. Его жена Наварра, напротив, будучи дочерью своей матери-совершенной и урожденная в сердце Лаурагэ, умерла совершенной же в Монсегюре в 1234 году. Пример этой деревни и знатной пары Сервиан прекрасно демонстрирует важность человеческого фактора в распространении и историческом развитии катаризма: семейные связи, чувства, увлечения, случайные встречи, обмен информацией, влияние известных лиц, убедительные слова или даже взгляды, все эти бесконечные нюансы вплетены в ткань жизни, которая предоставляет нашим взорам образ окситанского катаризма в общей картине тогдашнего бытия.
В двух шагах от Монреаль-Лаурак, родных мест Наварры де Сервиан, в Фанжу, Эксклармонда де Фуа, сестра графа Раймона Роже, получила в 1204 году consolament из рук Гвиберта де Кастра, Старшего Сына епископа Тулузэ. В то же время Раймон де Мираваль, рыцарь и трубадур, воспевал любовь для дам Кабарет, которые любили слушать проповеди диакона Арнода Ота. В то же время Маркезия Гаск, опять таки в Фанжу, имела обычай делить трапезу со своим соседом, совершенным Гийомом Карлипа, которому она давала хлеб, вино и орехи… Места жительства… Если проникнуть в эти места жительства, то можно объяснить, разгадать и прочувствовать это тепло общения, которое даже бедность и сухость источников (инквизиторских) не способны ослабить. И теперь нашей целью будет попытка идти по следам совершенных  и их верующих от одного места до другого, от замка в деревне до бурга в городе, на протяжении периода приблизительно пятидесяти лет, ставших апогеем развития катарской Церкви. Это был расцвет ее силы и полной «социализации», хотя в самый разгар этого апогея происходили ужасные военные трагедии крестового похода – между 1180 и 1230 годами. Но, конечно, вряд ли будет возможным хоть иногда не останавливаться на первых проявлениях систематических репрессий, организованных для того, чтобы искоренить повседневную жизнь общества, чье религиозное поведение не очень совпадало с католическими критериями. И разумеется, мы остановимся и на признаках обновления пастырской деятельности Римской Церкви, которая дала ей возможность адаптироваться к великому движению духовности, изменившему средневековое общество.
 
КАТАРИЗМ КНЯЗЕЙ
      Нет сомнений, что по крайней мере толерантное и мирное отношение высшей окситанской знати было определяющим фактором, если не в области распространения, то хотя бы укоренения катарского христианства в местных общинах: виконт Тренкавель, граф Тулузский и граф де Фуа частично были связаны с катаризмом до такой степени, что их назвали «защитниками еретиков» - ведь именно под этим лозунгом был организован папством крестовый поход против них в 1209 году.
      Тренкавели были, по-видимому, первыми, кто благосклонно и внимательно прислушивался к проповедям Добрых Людей и обеспечивал им защиту. В то время, как Раймон V Тулузский, испуганный размахом ереси, обратился за помощью к ордену Сито, королям Франции и Англии, Раймон Тренкавель участвовал в диспуте в Ломбере, где «ересиарх» Оливье впервые публично выразил свои убеждения. Его сын Роже II отличался более ярким антиклерикализмом, и окружил себя приближенными, усвоившими новые религиозные идеи. Таким был его сенешаль Гийом де Бренс, или один из его верных вассалов и друзей Бертран де Сайссак, которому он в 1194 году доверил воспитание своего сына Раймона Роже. У его жены Азалаис в Бурлац, возле Кастра, был чудесный павильон, украшенный в романском стиле. От родового замка Тренкавелей в тех местах остался только этот павильон возле руин бенедиктинского аббатства. Там эта отличавшаяся замечательным антиклерикализмом семья держала открытым свой двор для песен любви трубадуров и для проповедей Добрых Людей.
      Впрочем, в самом сердце владений Тренкавелей, в Альбижуа, впервые в исторических источниках появляется катарское христианство. Вначале во времена экспедиции святого Бернара, затем во время диспута в Ломбере. Особенное значение имеет то, то первые катарские епископы Тулузы, и разумеется Альби и Каркассона, для которых это было логично, предпочитали жить на территории Тренкавеля, в Сен-Поль-Кап-де-Жу, а не на землях графа Тулузского. Чувствовали ли они себя там в большей безопасности? Около 1200 года на землях (очень обширных) виконтства Тренкавель были две полноценные катарские Церкви: Каркассе и Альбижуа, а также жила часть иерархии Тулузэ. В 1226 году, согласно акту Пюиссе, во владениях Тренкавелей было создано еще одно епископство, Разес… На землях графа Тулузского находилась часть Тулузской Церкви, и более слабая по распространению и деятельности Церковь Аженуа. А на территории графства Фуа находилось только несколько диаконств Тулузской Церкви…
      Однако после смерти Раймона V (1194), графы Тулузские больше не были врагами Добрых Людей. Раймон VI, мирный и толерантный, в меру набожный, но и достаточно либертинский в вопросах религии, лично был привязан к катарскому христианству, но при этом умудрился скомпрометировать себя меньше, чем его шурин Роже Тренкавель. Католический и антитулузский хронист Пьер де Во де Серней обвиняет его в том, что он окружил себя совершенными, слушал их проповеди и даже осмелился предложить католическому епископу Тулузы составить ему компанию. Будучи антиклерикалом, он методически расхищал церковное добро, как и большинство крупных и мелких окситанских сеньоров его времени. Как и Тренкавель, он делал пожертвования Церкви, и тоже часто слушал проповеди совершенных и общался с их верующими.
      Под конец XII столетия вырисовались и связи с катаризмом графской семьи де Фуа: мы ничего не знаем о более ранних подобных связях. Около 1200 года граф Раймон Роже, еще более буйный антиклерикал, чем покойный Роже Тренкавель или граф Тулузский Раймон VI, уже принадлежал к очень заангажированному поколению: его жена Филиппа получила consolament и открыла дом совершенных в Дюн, где он ее часто навещал. Его сестра Эксклармонда, вдова Журдена де Иль-Журден, была посвящена во время торжественной церемонии в Фанжу в 1204 году, и в свою очередь, открыла катарский дом в Памье. Возможно, у них была еще одна сестра, присоединившаяся к вальденсам, и может быть, это ей брат Этьен бросил знаменитое: «Мадам, вернитесь к Вашей прялке, не Ваше дело произносить речи на подобном собрании», во время диспута в Памье в 1207 году между вальденсами и католиками. Вероятно также, что их тетушка была совершенной и уже жила в Памье, и очевидно, историки путают этих персонажей. Католические хронисты, во всяком случае, сообщают подробности о том, как граф де Фуа открыл первый катарский дом в Памье для этой тети, откуда ее выжили монахи аббатства Сен-Антонин. За это они дорого заплатили: Раймон Роже осадил аббатство, как пишет Пьер де Во де Серней, со своими рыцарями и рутьерами; каноника зарубили прямо на алтаре, а лазарет превратили в бордель. Скорее всего, этот эпизод преувеличен, но он задает тон.
      Оставаясь теоретически католиком, как и Раймон VI Тулузский, Раймон Роже де Фуа показывается в обществе совершенных, участвует в некоторых их церемониях: он часто бывает в Фанжу и Лаурак. Его сын Роже Бернард, сын совершенной и графа-антиклерикала, женился на каталонсой наследнице, Эрмессинде де Кастельбо, доброй верующей, из семьи добрых верующих, которая вместе со своим отцом Арнодом де Кастельбо, была осуждена на посмертную эксгумацию и сожжение. Не забудем упомянуть, что все эти художества не помешали Раймону Роже раскаяться перед смертью и быть похороненным в аббатстве де Бульбонн.
      В 1170-х гг., в Альбижуа и Каркассе, и под конец XII века в Тулузэ и Фуа, окситанские князья, графы и виконт, с точки зрения Римской Церкви, были защитниками еретиков: открыто толерантные к Церкви Добрых Людей, они отнимали имущество у католической Церкви… Их жены и сестры часто увлекались духовной притягательностью жизни совершенных; их доверенные лица и подданные, да впрочем, и большая часть их вассалов, были открыты к новой религии, как и значительная часть именитых бюргеров в их городах (как минимум Альби и Тулуза).
 
КАТАРИЗМ ЗАМКОВ
      Великие окситанские князья всего лишь следовали моде, заведенной их вассалами и рыцарями, средней и мелкой знатью своих графств, союзниками в бедности и профанной культуре, формировавших вполне светскую среду, принимавших поэтов, самих писавших стихи, и защищавших, а иногда и воспламенявшихся диссидентскими религиозными идеями. В письме капитулу Сито, Раймон V Тулузский, последний из трех великих князей, который с неприязнью относился к Церкви Добрых Людей, горько жаловался, что ничего не может с ней сделать, поскольку большинство из его вассалов привязаны к «ереси»…
Невозможно писать рядом друг с другом слово «замок» и слово «катарский», без того, чтобы не чувствовать необходимости сделать некоторые пояснения: современный туристический дискурс без зазрения совести называет «катарскими замками» линию крепостей, датируемых в целом XIV столетием и построенных королем Франции для защиты арагонской границы. Только в XVII веке, после Пиренейского Мира, эта граница, теперь уже «испанская», не была отодвинута, а замки заброшены. Конечно же, на месте этих укрепленных замков стояли другие сооружения: когда катаризм укоренялся в Окситании, на тех же местах поднимались башни и фортификации вассалов графа Барселоны, которые поддерживали или выступали против Каркассона или Бесалю. Конечно, когда разразился крестовый поход против окситанских графств, эти укрепления сыграли свою военную роль сразу же, как Термез, или намного позже (Керибюс), а некоторые не сыграли ее вообще (Пейрепертюзе, Пюилоран…). Во времена подполья несколько из них (очень немногие) играли роль убежищ для преследуемых (Керибюс и по-видимому, Пюилоран). Но в любом случае, те руины, которые мы видим сейчас – это вовсе не те стены, которые видели глаза катаров. Реестры Инквизиции, впрочем, отмечают достаточно слабое распрогстранение катаризма в Корбье – тем более, что эта территория никогда не была очень сильно заселена.
Но главной проблемой, возможно, является определение самого слова «замок». Говорим ли мы о цитадели, построенной в военных целях, заселенная больше солдатами, чем крестьянами, и возведенная на стратегически важном пункте, вроде Замка Гайлард? Множество «катарских замков» отвечают этому определению. Но это не были места проживания, там селился только гарнизон. Тем не менее, вокруг этих замков возникли легенды из-за потрясающего и пустынного пейзажа, окружающего их и прекрасно вписывающегося в современный воображаемый катаризм… Но хроники крестового похода против альбигойцев описывают «замки», осаждаемые армией крестоносцев, «замки» вассалов Тренкавелей или графа Тулузского, представлявшие собой спинной хребет местного сопротивления: Минерва, Термез, Кабарец, Монреаль, Лавор...
Само собой, Минерва, Термез и Кабарец находятся в туристическом списке катарских замков; но они часто упоминаются и в хронике крестовых походов, являясь, однако, тем, что более полно отвечает окситанскому слову «замок», castrum, слову, которое переводится как укрепленное поселение, где живут вместе сеньор, совладельцы, рыцари, ремесленники и даже крестьяне. Это не совсем «укрепленный замок» в общепринятом смысле этого слова. Минерва сегодня – это деревня, окруженная остатками укреплений. Кабарец (Ластурс) – это сейчас вполне военный силуэт четырех замков, которые французский король перестроил или даже возвел на вершине хребта. От Термеза ныне осталось несколько обломков стен сооружений XIV века, королевского замка, разрушенного Ришелье в XVII столетии. В 1200 году Минерва, Кабарец, Термез были тремя главными вассальными владениями Каркассона, военными и феодальными замками и одновременно поселениями. Башня сеньора была высшей точкой фортифицированного ансамбля, бывшего также и бургадой. Монреаль, Лаурак, Фанжу были замками в том же смысле этого слова…
Разумеется, те фортифицированные поселения, которые были расположены в пустынных горных регионах, как Термез, и особенно настоящие «катарские замки» - орлиные гнезда семей Ниорт или д’Уссон в высокогорной долине Од, намного больше напоминают традиционные «укрепленные замки» воображаемого Средневековья, чем сеньоральные поселения богатых равнин и холмов Лаурагэ, Альбижуа или Лантарес. Намного более заселенные, они довольно быстро становились бургами. Заметим еще, что на западном склоне хребта, где находятся четыре замка Ластурс, ступенями громоздится деревня Кабарец, или Ривьер-де-Кабарец. Сегодня только глаза археологов могут различить места, где совершенные держали дом или проповедовал диакон Арнод От, в сутолоке и суете обычной гражданской жизни. В то же время в Фанжу было целых четыре башни, и конечно же, множество совладельцев и рыцарей.
Великие сеньоры – вассалы Тренкавеля: Кабарец, Термез, Сайссак-Феннуийет, сеньоры де Пеннес д’Альбижуа, де Бруникель, де Пюисельси, де Монгей, рыцари Ломбер, Гройет, д’Арагон, де Монреаль, и, возможно, в меньшей мере, виконты де Минерва были катарскими верующими. Ими же были великие вассалы графа Тулузского, благородные семьи де Верфей, Лавор, Рабастен, Сан-Фелис, Форкево, Ланта, как и вассалы графа де Фуа, Мирпуа, Лавеланет, сеньоры Шатоверден и Лордат…
Перед тем, как вновь вернуться к холмам Лаурагэ и выбрать наугад несколько фортифицированных бургов, где любили катаризм, попытаемся более подробно и искусно рассмотреть конкретный случай четырех великих сеньорий, давших название четырем регионам владений Тренкавеля: Минервы для Минервуа, Термез для Терменез, Кабарец для Кабардес и Сайссак-Фенуйет для Фенуийиде, (не забыть еще упомянуть Лаурак – Лаурагэ в Тулузэ), чтобы завершить набросок первых черт аристократического катаризма, в котором, в общем-то, не было ничего оригинального.
 
МИНЕРВА
      Наверное, название Минервы не было бы так уж связано с катаризмом, если бы не превратности войны и постыдные действия военных и людей Церкви, осадивших крепость виконта Гийома, одного из наиболее значимых вассалов Тренкавеля, где целая толпа совершенных обоего пола искала убежища после массовых убийств в Безье, взятия Каркассона и насильственной смерти Раймона Роже Тренкавеля. Когда эта местность пала в 1210 году, около четырехсот катаров было сожжено на массовом костре, который по своим размерам достигал размеров самой деревни. Гийом де Минерве противостоял армии крестоносцев и защищал свою землю как верный вассал Тренкавеля и настоящий рыцарь, постановивший защищать катаров восточного Лангедока. Но мы не знаем, или семья де Минерва принадлежала к вере Добрых Людей: может быть, это из-за недостатка источников? но ни об одной катарском доме в Минерве даже не упоминается. После сдачи виконт Гийом ушел в монастырь, в орден госпитальеров. Как бы там ни было, Минерва была традиционно связана с семьей де Термез, которая, со своей стороны, была явно катарских убеждений, так, что даже дала епископа Церкви Добрых Людей.
Сегодня Минерва – это замок-деревня, расположенная среди живописных каньонов, а ее черепичные крыши возвышаются над остатками укреплений. От замка почти ничего не осталось, и за исключением нескольких несуразных камней, а современные названия «дом совершенных» и «улица Мучеников» не указывают ни на какое историческое место. Разве что романская церковь, по идее, должна была быть свидетельницей этого неслыханно ужасного конца, зажженного крестоносцами. А в начале XIII столетия виконтесса Минерва, жена Гийома, возможно, урожденная де Термез, был воспета трубадуров Раймоном де Миравалем под куртуазным псевдонимом или senhal как Gent Esquieu, «Сладостная Всадница»…
 
ТЕРМЕЗ, И СРАЗУ ЖЕ КЕРИБЮС
В Термез, укрепления, оставленные бригадами разрушителей Ришелье, скорее всего, окружали поселение с примитивным донжоном, возвышающееся над ущельем Терменет. К сожалению, трудно представить себе, что простое и красивое окно в форме креста, украшающее небольшую, но лучше сохранившуюся стену, одновременно отмечает и место расположения знаменитой часовни, где, как утверждает хронист, на протяжении пятидесяти лет до крестового похода больше не служили мессу, поскольку и семья, и люди Термез были закоренелыми еретиками… Исходя из суровости пейзажа и редкости и изолированности поселений в этом сердце Корбьер, возможно, что эту примитивную крепость, сеньором которой был около 1200 г. Раймон де Термез, окружало довольно важное поселение. Усиливались ли его катарские убеждения крепкой семейной антиклерикальной традицией и постоянными прениями с могущественным соседом и соперником в области прав и имущества, бенедиктинским аббатством Лаграсс? Доходы семьи, впрочем, преимущественно поступали от многочисленных рудников, чем от сельского хозяйства (ну, разве что несколько овец, может быть…)
Когда в 1210 г. Симон де Монфор, едва успел остыть костер Минервы, явился со своим воинством перед Термез, множество совершенных искали там убежища. Среди них была мать католического епископа Каркассона, Бернарда Раймона де Монфора, трое братьев которого тоже были совершенными (Арнод Раймон, сеньор Дюрфор и Монтань Нуар, Бек и Огье), а их сестра руководила домом совершенных в Пюилоран (Альбижуа)… Семья де Термез владела также укрепленным замком Агуйар, расположенном в Корбьер у подножия горы Тош. Конечно, она имела некоторый сюзеренитет над Керибюс, и не случайно Бенуа де Термез, предположительно очень старый катарский епископ Разес, преемником которого стал в 1233 г. его Старший Сын Раймон Агуйе, закончил свои дни в мире, пока это еще было возможно (он умер где-то около 1241 года). В то же самое время большая часть катарской иерархии нашла убежище в Монсегюре. Испытывал ли Бенуа де Термез, несмотря на свое отрешение от видимого мира, как и следовало катарскому иерарху, какое-то тайное удовольствие, последний раз взирая на пейзажи своего детства? Ведь это все, что осталось от владений его семьи, гордых вассалов Тренкавеля, подавшегося на южные рубежи своего виконтства.
В Керибюс к нему присоединились Пьер Параир, диакон Фенуийиде, потом другие Добрые Христиане. Тексты сохранили для нас некоторые их имена: Раймон из Нарбонны, Бюгарег, явно родом из деревни Бюгараш… Керибюс-ле-Руж – так он называется в наиболее ранних документах – возвышается на белом хребте, разграничивающем окситанскую и каталонскую земли, бросая вызов Трамантану, северному ветру, который утихает неподалеку, возле Пейрепертюзе, куда так и не достигает…  
 
САЙССАК
      Сайссак, расположенный на ближних высотах Кабарде и Монтань Нуар, представляет собой многоярусный городок и два замка, возвышающиеся над мягкими и пологими долинами Каркассе и холмами Лаурагэ. Под конец XII – начале XIII века его сеньор, Бертран, один из четырех великих вассалов Тренкавеля, имел хорошую политическую репутацию (в 1194 г., как мы знаем, Роже Тренкавель на смертном одре назначил его воспитателем своего младшего сына и регентом своих владений). Он также имел некоторую куртуазную репутацию: принимал Пейре Видаля, трубадура, при своем дворе, но Раймон де Мираваль высмеивал его скупость и отсоветовал всем жонглерам ходить к нему. Но самая известная репутация была у него как у антиклерикала. В 1197 г. он заставил выбрать своего ставленника, Босона, аббатом Алета во время мрачной церемонии, когда он развлекался тем, что усадил на аббатский престол труп предыдущего аббата… Еще у него была репутация убежденного катарского верующего, часто ходившего к Бланше де Лаурак слушать проповеди диакона Раймона Бернара, преемником которого стал Изарн де Кастр.
Его возможный племянник, Пьер де Сайссак, между тем, унаследовал от своей матери Авы виконтство Фенуийиде и сеньорию Пюилоран. Разумеется, что когда в 1209 г. разразился крестовый поход, Бушар де Марли, соратник Симона де Монфора, захватил Сайссак и изгнал Пьера де Фенуийет и его кузена Журдена де Сайссак в самые южные пределы владений Тренкавеля. Нам известно, что катары региона Фанжу присоединились к ним…
 
ЛАСТУРС - КАБАРЕЦ
      Кабарец, Caput Arietis, «голова барана» (застрявший в этимологии остаток тотемизма), несомненно был средоточием феодальной гордости Каркассе, и в то же время одним из самых важных мест жительства катарской Церкви. В 1200 году это место – три замка и деревня на хребте, господствующим над Орбьель, принадлежала Пьеру Роже и его брату Журдену, двум сыновьям первого Пьера Роже, бывшего надежной твердыней Каркассона. Эта сеньория получала большинство из своих доходов и, таким образом, основания своей власти, из минеральных ресурсов, как и семья де Термез – здсь были даже золотые рудники (Сальсинь); она была сильной, процветающей и густонаселенной. Главный замок Cabaretz был центром куртуазии: один из двух братьев был мужем знаменитой Лобы, «Волчицы Пеннотье», из любви к которой Пейре Видаль, имевший репутацию самого безумного из трубадуров, «переоделся в шкуру волка» и так бродил пустошами Кабарде, пока один из крестьян не спустил на него собак. Зато его принесли, израненного, но довольного, в замок, где возлюбленная перевязывала ему раны. Та же Лоба была воспета Раймоном де Миравалем под псевдонимом Mais d’Amic, Больше, чем Подруга, как самую любимую даму.
В те же годы Кабарец, замок и деревня, был центром распространения катаризма. Там охотно жил епископ Церкви Каркассе, а более систематически, назначенный для Кабарде диакон, Арнод От, знаменитый участник диспута в Монреаль в 1207 году. В конце XII столетия Госелин де Мираваль, родственник трубадура, упоминается как совершенный в Кабарец и Каркассоне, и управитель дома совершенных. Во время крестового похода, Пьер Роже де Кабарет был единственным из великих феодалов Тренкавеля, кто нанес реальное поражение Симону де Монфору: а когда не осталось никого, кроме него, способного защищать эту территорию, он заключил с ним почетный мир и закончил свои дни в Руссильоне… Но в начале 1220 гг. его сыновья, Пьер Роже де Кабарет и Пьер де Лаур вновь завладели этой местностью и сделали ее центром окситанской реконкисты для виконтства, как и религиозной реконкисты для Церкви Каркассе. В течение десяти лет там жил катарский епископ Пьер Изарн (которого королевские крестоносцы сожгли в Конес в 1226 году), потом Жирод Абит. Иерархия восстановилась, совершенные вновь обрели силы и возобновили свои посвящения, а вокруг них стали собираться молодые фаидиты, феодалы или сыновья феодалов, лишенных собственности крестовым походом 1209 года, как Оливье, сын Раймона де Термез, или Бернард От де Ниорт, внук совершенной Бланши и Сикард де Лаурак, который женился на Нове де Кабарет. Когда граф Тулузский подчинился договору в Мо 1229 года, Кабарец сопротивлялось королевскому крестовому походу, представляя собой надежное убежище катарской иерархии. Пьер Роже де Кабарец «младший» сам проводил затем в безопасное место, в Кастельнодари, епископа Жирода Абита и его товарищей.
Семья Кабарет была также сеньорами Лаур и Минервуа, где катарский иерарх Бартелеми де На Лорета из Каркассона держал дом и имел очень высокую репутацию интеллектуала. Известно, что однажды в своем доме в Лаур они закатили пир на семьдесят человек, для собрания совершенных Каркассе в годы Золотого века. Сеньоры де Кабарет были также связаны через браки с семьей д’Арагон в Кабарде, которая тоже была полностью катарской: castrum Арагон практически был престолом епископа Каркассе во время всего епископата Бернарда де Симорра. Арнод и Гийом д’Арагон, как и их кузен Роже де Брусс, были, разумеется, товарищами «молодых фаидитов» Пьера Роже де Кабарет и Пьера де Лаур в 1220-1229 гг., а две их сестры, Азалаис и Эффанта, были совершенными. Их тетя Мабилия была женой Журдена де Кабарет, который вообще то уже был женат на Орбрии де Дюрбан, и мирно жил в таком вот двоеженстве в начале XIII века, в окружении «ереси» и куртуазии…
Будучи укрепленными поселениями, где встречались и смешивались социальные классы, где богатые ремесленники и бедные рыцари имели приблизительно один и тот же жизненный уровень, «замки» средней и мелкой окситанской знати были наиболее привилегированными местами распространения и укоренения катаризма. В последней части этой книги мы еще встретимся с некоторыми знаменитыми военными окситанскими крепостями, когда будем говорить о военных событиях, послуживших прелюдией уничтожения и искоренния катаризма. Но сейчас мы говорим больше о жизни, чем о смерти катаров, верующих и совершенных. Потому перейдем к «фортифицированным бургам», где катаризм знати и катаризм простых людей не различались ни практикой, ни рвением.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
« Изменён в : 01/27/08 в 01:05:35 пользователем: credentes » Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Re: Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Ответить #11 В: 03/09/08 в 15:03:09 »
Цитировать » Править

XII
 КАТАРИЗМ И МЕСТА ЖИТЕЛЬСТВА: БУРГИ.
 
      О Лаураке, от которого произошло название Лаурагэ, важном земельном владении вассалов графа Тулузского, но также, о Монреале виконта Каркасона, я поговорю подробнее в главе, посвященной женщинам и катаризму. Ведь из всей этой крепкой и неординарной семьи местных сеньоров выделяется фигура Бланш, вдовы Сикарда де Лаурак, совершенной и яркой представительницы типа высокорожденных религиозных дам, «катарских матриархинь» - по удачному выражению Мишеля Рокеберта, матери и воспитательницы сознания всего линьяжа. Мы уже встречали одну из ее дочерей, Наварру, будущую совершенную, а в то время замужем за Этьеном де Сервиан, интересовавшимся ее верой. Одного из ее внуков, Бернарда Ота де Ниорт, мы видели среди молодых фаидитов в Кабарет.
Фактически, мы уже проникли через ворота в самое сердце хорошего катарского общества, и теперь, для пробы, выберем четыре дома сеньоров – вассалов Тренкавеля. Мы можем позволить себе эту пробу, потому что ворота достаточно широки: все семьи высокой виконтской знати как минимум были защитниками ереси (Минерва), в целом сами были катарами по убеждению, не колеблясь, вовлекались в Церковь и дали ей многих совершенных. Все они были связаны между собой родственными или брачными узами: Минерва с Термез, Сайссак с Фенуийет, Кабарет с Арагоном и Лаураком… Но эту фреску еще следует раскрасить разными цветами. Совершить следующее путешествие, зайти в фортифицированные бурги, где знать, будучи всего лишь немного богаче ремесленников и торговцев, часто слушает вместе с ними проповеди Добрых Людей, открыть для себя типичные черты присутствиющих там персонажей.
 
ТЕНИ ЗАМКОВ
Если бы сегодня могла остаться  какая-то живая память о катаризме, то это, бесспорно, то, что открывается взгляду на изгибе дороги, - силуэт холма, цвета возделанных нив, которые неожиданно, в Лаурагэ и Лантарес, вызывают в памяти образ Тосканы. Взгляд улетает в бесконечность горизонта от башен Монгей, где вырисовывается силуэт Сан-Фелис у подножия снежных Пиренеев, затем Сайссак, Монреаль, Фанжу, Брам, Каркассон, Монтолью, останавливаясь, наконец, на далекой вершине пика Святого Варфоломея, означающей Монсегюр. Камни разбросаны; всё разрушено или перестроено, и уже не хранит прежних очертаний; деревни съехали по склонам, опустели вершины холмов, где стояли сastra; там насажены виноградники, леса вырублены; построены большие церкви, а по старым местам проходят каналы и автострады. Только и всего, что ветер шепчет среди этих пейзажей эхо средневековых имен; названий деревень и хуторов, забытых или искаженных; имен живших тогда людей, человеческих судеб, мужчин и женщин, имен часто странных и красивых: Изарн, Брайда, Сикард, Мир, Гайя, Мабилия, но также близких и родных фамилий: Катала, Видаль, Отье, Гаск, Барте, Азема… Несообразные вехи городов, как Кастельнодари или Кастр, которые уже тогда были городами, рек, как Од, бургад, как Фанжу, Мирпуа, Куксак-Кабарде, которые обычно объезжают по кольцевой или останавливаются там только по необходимости.
Тонкая смесь близкого и забытого, присутствия-отсутствия прошлого, которое выявляется только на пересечении несказанного и сказанного слишком много. Лавор, на излучине Агут, сохраняет в своих очертаниях все тот же плавный поворот, и возможно, ту же сень ив над рекой: а вот на автостраде, у въезда в город дорожный указатель «Лавор» выглядит чем-то непостижимым. Когда заканчивается коммерческий квартал, начинается обычно пустая улица, ведущая к эспланаде дю Пло, и названная голубыми и белыми буквами: улица Дамы Жироды. Это уже много или до абсурда мало? Монградайль, фортифицированный хутор в Разес, гордое жилище, принадлежавшее двум кузинам, На Кавайорс де Фанжу и Эрменгарде де Рутье, которые приютили в 1230 году Атона Арнода де Шатоверден из графства Фуа, чтобы он мог получить сonsolament на ложе смерти. Это место еще узнаваемо по ржавой железной ограде – теперь это просто ферма, где лают собаки, и где, как и повсюду, разбросаны старые камни, где стоят солнечные часы времен Людовика XIV, словно насмешливый отзвук катарской проповеди: Sine sole, nihil (без солнца – ничто).
Сегодня Ма-Сен-Пуэлль – это красивая деревушка, растянутая вдоль автострады, рядом с Кастельнодари. Бывшая ветряная мельница превратилась в часовню, возвышающуюся над крышами и большим лугом, где когда-то находился средневековый castrum, полностью разрушенный Людовиком XIII и Ришелье. По другую сторону мельницы находится современная деревня с церковью, датируемой концом Средневековья, и обломком высокой стены, остатком старых укреплений, неизвестно почему оставленных разрушителями. В 1245 г. инквизиторы Бернард де Ко и Жан де Сен-Пьер, систематически прочесывая Лаурагэ, допросили, как и везде, все население Ма, мужчин от четырнадцати лет и женщин от двенадцати. Свидетели, как и везде, вспоминали о событиях начала века. Может быть, лучше, чем в других местах, здесь можно найти конкретную информацию о человеческих, семейных, социальных связях. Из-за качества информации и особенности своего положения, Ма-Сен-Пуэлль станет нашей первой остановкой на архипелаге этих крупных сельских бургов, где пересекались ремесленные и пастушеские пути, опыт и связи.
Разумеется, мы будем искать катаризм там, где его обнаружим: Ма-Сен-Пуэлль было местом катаризма, как и Фанжу, которое мы будем иметь удовольствие посетить следующим. Ма-Сен-Пуэлль и Фанжу представляют собой процветающие поселения, легко доступные, людные, и документы говорят нам о том, что они находились под очень сильным катарским влиянием. Разумеется, мы также будем искать катаризм там, где знаем, что найдем его. Там, где, как уверяют нас первые реестры Инквизиции, наиболее всего развивалась «молодая и крепкая» катарская Церковь – то есть, почти исключительно в Лаурагэ, а также в местах, откуда происходили беженцы и защитники Монсегюра – опять-таки Лаурагэ, Кьоркорб, и регион Мирпуа-Лавеланет. Альбижуа и Тулузэ не появляются больше в документах после поворота Истории…
 
МА-СЕН-ПУЭЛЛЬ
Ма-Сен-Пуэлль в первой трети XIII века был маленьким городком, где возвышался замок. Его совладельцами были пятеро сыновей вдовы, дамы Гарсенды дю Ма, которая стала катарской совершенной и управляла домом вместе с одной из своих дочерей, тоже совершенной, Гайлардой. Пятеро совладельцев носили такие имена: Бернард, Гайлард, Жордан, Гийом и Ариберт дю Ма. Их шестой брат, Гийом Палайси, был католическим приором. Все они были женатыми рыцарями. Их вторая сестра, Гильельма, по прозвищу Мета (она, скорее всего, была маленького роста), была замужем за рыцарем из другой местной дворянской семьи, Бернардом де Квидерс.
Пятеро сеньоров делили права на Ма с двумя аббатствами, во главе которых стояли приоры: бенедиктинским, Сен-Тьибери (приором которого был Гийом Палайси дю Ма); и цистерианским, де Бульбонн (его приором в 1230-1240 гг. был некий Арнот, рьяный агент Инквизиции). Они также делили политическую власть над маленьким городом с пятью консулами, которые, под конец рассматриваемого периода, иногда происходили из самой сеньоральной фамилии: Бернард де Квидерс, сын Гильельмы Мета; иногда из местной мелкой знати: Гийом де Гудуйль; но в общем, из славных ремесленных бюргеров: Бернард Барро, Арнод Донат, Раймон Амиель и Пьер Гота. В реестрах Инквизиции упоминается, что Барро были самой богатой семьей в Ма; отец и сын Гота были общественными нотариусами.
Кроме сеньоральной семьи и ее родичей де Квидерс, в Ма-Сен-Пуэлль было еще несколько благородных домов: братья Розенги, один из которых, Пьер, был бальи Раймона VII Тулузского в Лаурагэ; Сен-Андре, прозываемые «Пятачки» (тоже тотемическое прозвище, которое труднее объяснить, чем Кабарец, «голова барана»); Канасты, связанные еще с Донатами, д’Аламанами, Мальоргами, Амиелями, или д’Амиель или д’ Эн Амиель (по отцу) или д’Аламаньель (по матери)… Их жизнь в общем-то не отличалась от жизни людей в любом другом месте в ту эпоху, однако можно констатировать, что социальные различия, как видно из инквизиторских источников, между «благородными» и богатыми семействами были довольно размытыми, и скорее следует говорить об «именитых людях», первенствовавших в Ма – то есть также о Гарнье, Видалях, Барро…
Выделялось еще несколько ремесленников: писарь Пьер Гота; врач Гийом Гарнье, отец которого, без сомнения, был торговцем; башмачник, некий господин Компань Жофре; портной Рожер Сартр; брадобрей Гийом Пьер «Борода»; два ткача, Гийом Гаск и Гийом Тиссейр; а также мясник Пьер Бернард Мазелье. Почти все фамилии здесь соответствуют ремеслам, то есть, являются не очень давними (значит, этим ремеслом занимались отец, а может быть, дед человека, дающего показания). К тому же, в Ма конечно было население, сословная принадлежность и занятия которого не интересовали Инквизицию, а многие жители, по всей видимости, были крестьянами…
Всё это население, без очень четких классовых различий, мирно жило бок о бок. «Замок» сеньора не был очень большим. Мы не знаем, могли ли пятеро сыновей жить там со своими женами и детьми: Гийом дю Ма и его жена Фабрисса, к примеру, снимали дом в Лаурак. Бернард де Квидерс и Гильельма Мета снимали в самом Ма дом, принадлежавший богатой семье Барро, а другой дом, принадлежавший им самим, они сдавали человеку по имени Понс Грант… На Рика, дама благородного происхождения, выдала замуж двух своих дочерей за местных портного и брадобрея. Жена брадобрея, Раймонда, стала совершенной. Из двоих сыновей На Рика, один, Жермен, стал священником (но тем не менее, и его побеспокоила Инквизиция), а другой стал катарским диаконом Виллемур для Церкви Тулузэ, Раймон дю Ма… Там жило также несколько невенчанных пар: Арнод Мейстер жил иногда с Гилельмой Жофре, а иногда с некоей Раймондой; Раймон д’Аламанс был любовником девицы Оды.
Вся эта повседневная жизнь Ма-Сен-Пуэлль в первой трети XIII века известна нам по расследованиям Инквизиции, и потому мы знаем столько подробностей: по время следствия сто семьдесят человек признались в том, что они являются верующими в еретиков. Так что мы находимся в наиболее подверженной катаризму местности в Лаурагэ. Ма не даром был городком, где постоянно жил диакон Лаурагэ, Изарн де Кастр…
Сеньоральная семья дю Ма, начиная со своей «матриархини» Гарсенды, можно сказать, показывала пример. Гарсенда и Гайларда в своем доме совершенных, растили также внуков, маленького Жордана, сына Гийома дю Ма, и Жоана де Квидерс, сына Гильельмы Мета, своих собственных внуков и племянников. Двое из ее пяти сыновей, кажется, были женаты на дочерях совершенной Азалаис де Кукуро, которая держала дом в Лаурак: Бернард на Соримонде, а Ариберт на младшей сестре, имени которой мы не знаем. В жизни этой катарской семьи дома дю Ма были довольно драматические эпизоды: вначале Фабрисса, жена Гийома, позволила уговорить себя своей свекрови отречься от мира, тоже стать совершенной и жить рядом с ней. Однако через три месяца она соскучилась по мужу и вернулась обратно к своему супругу. Позже, когда разгорелся крестовый поход, Гарсенда и Гайларда вынуждены были прятаться у разных родственников и друзей, а потом поселиться в Монсегюре. Но когда возникла опасность Инквизиции, двое из пяти братьев, Бернард и Гийом, решили пойти на всё, чтобы спасти двух женщин: они вынудили их съесть мясо, чтобы те нарушили свои обеты. Однако, они так долго не выдержали и вскоре вновь получили утешение. Известно, что они закончили свою жизнь на костре (а это было еще до Монсегюра). Двое внуков, выросших в доме совершенных дю Ма перед крестовым походом, Жордан де Квидерс и «Жорданет» дю Ма, войдя в возраст, стали грозными фаидитами, участниками экспедиции в Авиньонет и защитниками Монсегюра.
Мы знаем также, из другого источника, чем следствия 1245 года, о катарских привязанностях аристократических семей дю Ма: к примеру, «Пятачки», из которых рыцарь Ги, был воспет как образец куртуазии своим другом, трубадуром Гийомом де Дюрфор, одним из совладельцев Фанжу, в уникальном поэтическом отрывке, который сохранился из его стихов. Гийом де Сен-Андре «Пятачок», его родственник, закончил свою жизнь совершенным. Так же и с семьей Видаль: дама Сегура призналась, что получила катарское крещение из рук Изарна де Кастра еще будучи подростком. Потом, когда она оставила катарский орден, чтобы выйти замуж, то продолжала принимать у себя в Ма совершенных, в том числе Бертрана Марти, который был тогда Старшим Сыном тулузского епископа Гвиберта де Кастра, и практиковать все обряды добрых верующих.
Супруги Видаль предоставляли наиболее активную поддержку катарской Церкви в Ма: у них останавливались и проповедовали все проходившие мимо совершенные: Бертран Марти, Пьер Бульбене, Арнод Традье и Донат, Раймон дю Ма и Бернард де Майревилль. Там можно было встретить всех добрых верующих бургады, от семьи сеньоров до ремесленников, и так продолжалось пятнадцать-двадцать лет до инквизиторских следствий 1245 года… Не так регулярно, как у Видалей, но странствующие и уже подпольные Добрые Люди останавливались также у Квидерс, Сен-Андре и Канаст.
Расследования 1245 года выявили некоторое количество «еретических» внучек, слишком рано, как На Сегура Видаль, получили consolament, а потом вернулись к светской жизни во взрослом возрасте, чтобы выйти замуж, оставаясь при этом добрыми верующими: Раймонда Гаск, жена ткача, дама Комдорс, Эрменгарда Айшарт, Раймонда Жермен… В показаниях также говорится о том, что Добрых Людей можно было встретить у Видалей или Канаст: туда приходили Арнод Прадье и его socius Донат, родом из Ма (который однажды, но неудачно, потому что вмешалась мать, пытался убедить молодого юношу стать совершенным, обещая ему между прочим, что тот может научиться читать и писать…); Арнод из Виллепинте и его socius Бернард из Сен-Этьен, которые нанимались как работники на жатву на сеньоральных землях Гийома дю Ма, а потом навещали Арнода де Розенгес. Пьер Гийом Гарнье, отец врача, рассказывал о своих делах касательно купли-продажи с совершенными, которых он в 1205 году встречал в Ма, Лаураке, Монферран или Кастельнодари.
Пьер Гота-младший, гражданский нотариус, как и его отец, и между прочим, обладавший либертинским и антиклерикальным темпераментом, кажется, играл роль questor, сборщика пожертвований для еретиков: простому верующему, но довольно ученому, ему было поручено собирать средства для Церкви, дары и благочестивые подношения, а возможно и деньги на хранение. После него этой работой занялся один из представителей семьи Канаст, Гийом Айнер, который стал совершенным. Эта семья была особенно верующей, тем более, что мать и сестра Арнота де Канаст тоже были совершенными. Мы уже встречались с дамой Рика, один из сыновей которой был священником, а другой – катарским диаконом. Одна из ее дочерей, Раймонда, получила катарское крещение и умерла на костре в Монсегюре.
Если считать еще члена консульской семьи, Арнода Гудуйля или де Гудуйля, который тоже был членом катарской Церкви, то список совершенных, родом из Ма-Сен-Пуэлль, (но могли быть и еще) также многочисленен, как и представителен: от местных дам до жены брадобрея – почти все они закончили свою жизнь на костре, от брата рыцаря до сына сильной женщины. Совершенные из Ма между тем, в общем, происходили из богатых социальных слоев, знати и мелкого ремесленного бюргерства. Кстати, не исключено, что среди юных девиц, ставших совершенными, могло быть несколько крестьянок. Некоторые семьи одновременно поставляли кадры как в катарскую, так и в Римскую Церковь. Сам Гайлард дю Ма, один из пяти совладельцев и сыновей совершенной Гарсенды, стал монахом в аббатстве де Бульбонн в 1250 году. Нужно сказать, что подобная практика была распространенной; сам граф де Фуа, Раймон Роже, служил этому примером. В целом было заведено так, что умирающие пытались удвоить свои шансы на счастливый конец – под конец жизни пойти в монастырь, чтобы быть похороненным в освященной земле, а перед смертью получить consolament из рук совершенных…
Итак, мы встретили в Ма-Сен-Пуэлль крепкое и здоровое общество, без сильной классовой сегрегации, ресурсы и относительное процветание которого исходили как из сельского хозяйства, так и из торговли. Это общество мы наблюдали на примере небольшого городка, власть над которым принадлежала как светским, так и церковным правителям. Городок управлялся консулами, и там были представлены всевозможные ремесла. Так что мы вполне можем нарисовать прекрасную картину окситанской бургады начала XIII века, с ее совладельцами и рыцарями, будущими фаидитами, делившими между собой земли и доходы. Мы также встречаем в Ма-Сен-Пуэлль общество, которое достаточно сильно и широко воспринимало катаризм, и реально было ему преданным, избирая веру, которая могла привести на костер.
 
ФАНЖУ
Фанжу представляет собой тот же тип общества, который мы уже наблюдали. Оно известно нам по сопоставлению многих реестров Инквизиции – особенно допросам выживших в Монсегюре – но также многочисленным архивным документам, потому что городок был населен большим количеством известных семей, достаточно значительных, чтобы заверять акты в присутствии местного капеллана или первых гражданских нотариусов. Фанжу и сегодня находится на расположенной уступами возвышенности, глядя с небольшой высоты на автостраду Каркассон-Тулуза, между Монреалем и Ма-Сен-Пуэлль. Всегда в одном и том же положении, с той же жилой структурой, на вершине заметного правильной формы холма, в местности, куда легко добраться, но которая немного доминирует. Из Фанжу, как и из Монреаля, как из Ма-Сен-Пуэлль, Виллясовари, Монферан, Кассес, Сан-Фелис, Монгей, открывается вид, где взгляд легко скользит от одной местности до другой, над холмами, нивами и пастбищами; от одной возвышенности до другой, упираясь в пик Святого Варфоломея, обозначающий Монсегюр, где в то время кипела жизнь.
Фанжу, где сегодня едва угадывается местонахождение разрушенных укреплений, было городом-замком с четырнадцатью башнями, с бесчисленными совладельцами, генеалогия которых настолько перепуталась, что теперь трудно свести концы с концами; с более или менее знатными семьями, с богатыми бюргерами, с обычными ремесленниками, выдававшими замуж своих дочерей за работников или торговцев, и постепенно размывавшими сословные границы. Последний оплот тулузского влияния на востоке, Фанжу наблюдало за своим соседом Монреалем, в Каркассэ, принадлежавшем Тренкавелям. Потому именно между Монреаль и Фанжу акты Собора в Сан-Фелис 1167 года проводят границу между каркассонской и тулузской катарскими Церквями: диакон Монреаля зависел от епископа Каркассэ, а Гвиберт де Кастр, избравший Фанжу местом жительства с конца XII века, был Старшим Сыном епископа Тулузского.
Этим почти всё сказано: если Изарн де Кастр, диакон Лаурагэ, жил в 1200 году в Ма-Сен-Пуэлль, то его брат Гвиберт, наиболее известный проповедник и служитель, память о котором сохранили нам реестры Инквизиции, избрал Фанжу местом жительства, сделав тем самым его бьющимся сердцем великого катаризма своей эпохи. Этот же выбор позже был подтвержден самим святым Домиником, который, не без мужества сделал Фанжу отправной точкой своей попытки католической реконкисты (начиная с основания монастыря Пруиль в 1206-1207 г.), и определил это место как эпицентр «ереси». За годы катарской экспансии, продолжавшейся, как мы определили, до мирного трактата в Мо, основания Инквизиции и устройства нищенствующих орденов, когда история совершила поворот с необратимыми последствиями, с новой доминиканской обителью, которой, конечно же, было суждено большое будущее – происходила постоянная чехарда. Вначале туда тянулись юные девушки, слишком рано получившие крещение из рук Гвиберта или Изарна де Кастр, затем воссоединенные с Церковью братом Домиником. Потом они, как правило, выходили замуж и благодаря своим мужьям, снова становились хорошими катарскими верующими, принимая у себя совершенных, шедших по стопам тех, кто крестил их за несколько лет до того, а иногда, достигнув зрелого возраста, получали повторное утешение в катарской Церкви…
В Фанжу все хорошее общество было катарским: из всех совладельцев только На Кавайорс, «Дама Кавалер», по-видимому, была менее глубоко верующей, поскольку, хотя и выросшая, кажется, в доме совершенных, она продолжала платить десятину Римской Церкви и делать благочестивые пожертвования в Пруиль, куда она сама пошла в 1246 году. Но это не мешало ей регулярно участвовать в катарских проповедях и церемониях, приглашая Гвиберта де Кастра в 1225 году, а Бертрана Марти в 1235 году в свой собственный дом для публичного собрания. Для остальных совладельцев и их семей все было еще проще: Изарн Бернард де Фанжу, сын совершенной Гильельмы де Тоннеинс, был также супругом и отцом совершенных: двое его дочерей, Гайя и Брайда, тоже посвященные, держали катарский дом в Бараинь, вместе с их матерью Одой, одной из четырех великих дам, ставших «еретичками» в 1204 году благодаря Гвиберту де Кастр. Ее третья дочь, Алис, жена Арнода де Мазеролль, тоже стала матерью катарского линьяжа и знатных фаидитов. Ее сын Изарн Бернард де Фанжу младший и невестка Везиада были осуждены на вечное заточение Инквизицией Кастра в 1242 году…
Гийома де Дюрфор, его кузена, другого совладельца Фанжу, мы знаем по аналогичной ситуации, и кроме того, как мы уже видели, он был еще и трубадуром… Его жена Раймонда тоже стала совершенной, чуть позже своей кузины Оды де Фанжу; их дочь Эксклармонда стала женой Бернарда де Фест, сына совершенной Орбрии, которая держала дом в Фанжу с сестрой Гвиберта де Кастра в 1225 гг. Согласно католическому хронисту – поскольку катарская версия данной истории, где преувеличенно сакрализуется материальное и видимое, была бы невозможна – именно в зале его замка в Фанжу разыгралось знаменитое «чудо огня» святого Доминика. На исходе диспута, где тщетно состязались катарские и католические проповедники, в 1207 или 1208 гг., решили провести нечто вроде ордалии или суда Божьего посредством огня; при этом свиток с катарскими тезисами весь сгорел, а католическая книга брата Доминика вырвалась из пламени, ударившись о потолочную балку залы, от чего на ней остался черный след… Скорее всего, что на месте замка Гийома де Дюрфор во второй половине XIII века был построен монастырь доминиканок в Фанжу, красивая церковь которого сейчас отреставрирована. Несколько монашек, которые там еще остались, могут даже показать камни, возможно, служившие стенами бывшего замка совладельцев. Монастырские сады, открытые к югу, в восхитительном свете, характерном для Фанжу, по крайней мере, могут указать на происхождение той сладости жизни и чистоты неба и пейзажа, от которых сжимается сердце:
Mon cors s’alegr.e s’esjau
Per lo gentils tems suau
E pe.l castel de Fanjau
Que.m ressembla paradis…
 
«Мое сердце преисполняется радостью/ видя сладостные времена/ и замок Фанжу/ напоминающий мне рай»… пел около 1200 года трубадур Пейре Видаль, а в это время множество совершенных держало катарские дома и мастерские в городе, и столько дам становилось там совершенными или готовилось ими стать… Под «замком» трубадур, конечно же, имеет в виду весь этот маленький укрепленный город, а не просто место жительства сеньоров, которое они, возможно, делили со всеми совладельцами и их семьями в этой средневековой смешанности, которую мы уже видели в Кабарец или Ма-Сен-Пуэлль, и которая, впрочем, была характерна и для всей этой бургады. В самом сеньоральном «замке», возможно, жила еще и четвертая пара, связанная с катаризмом: Фей де Фанжу, сестра Изарна Бернарда, и ее супруг, Пьер де Дюрфор-Лаилль, возможным родственником которого является Гийом де Дюрфор. Фей, как и ее свояченица Ода, принадлежала к четырем великим дамам, посвященным во время церемонии 1204 года.
Пьер де Дюрфор-Лаилль сам чуть позже стал совершенным. Перед вступлением в катарский орден, Пьер и Фей основали семью: их дочь Индия, тоже совершенная, держала дом в Кейе, пока не укрылась в Монсегюре, где была сожжена в 1244 году. Их сын Пьер сперва стал фаидитом благодаря Монфору, потом совершенным в 1235 году и, как и его сестра Индия, держал дом в Кейе со своим socius Пьером Флайраном. Второй их сын, Сикорд де Дюрфор, остался простым верующим и, будучи фаидитом, регулярно навещал брата и сестру в Кейе, а потом в Монсегюре… Дюрфоры-Лаилль из Фанжу, возможно, были породнены с ветвью семьи Лаилль, жившей в Лаурак. Известный персонаж из этой семьи, Гийом де Лаилль, сын и брат совершенных, принадлежал к знаменитым фаидитам, одинаково вовлеченным и в веру, и в военные действия, участвовал во всех военных экспедициях и миссиях защиты совершенных. Мы еще встретимся с ним в Монсегюре.
Даже беглый осмотр огромной семьи совладельцев Фанжу уносит нас далеко, в самое сердце живого и активного катаризма, характерного для этого периода двух-трех поколений. Торжественная церемония 1204 года, без сомнения, является апогеем. В 1204 г. катаризм укоренился в Фанжу и в целом регионе уже поколение, а может и больше. В 1190 и 1195 гг. совершенные, как Гийом Карлипа, открывали дома-мастерские на площади. В 1204 г. дамы, взрослые и доже зрелые, отрекались от мира, а иногда, чуть позже, их демаршу следовали супруги. Их дети в то время были уже женаты или замужем, и часто у них были дочери, достаточно взрослые, чтобы присоединиться к ним в доме совершенных. Это были дамы, рожденные до 1180 года. В достаточно юном возрасте они должны были принять веру, в которую вовлекались до такой степени, что она часто приводила их на костер – и в которой они вырастили своих детей. 1200-1210 гг. знаменуются массовым вступлением в катарскую Церковь. По крайней мере, из документов мы видим, что все эти крупные линьяжи, с женщинами во главе, особенно в Фанжу, были увлечены духовным авторитетом Гвиберта де Кастра, который, вместе со своим братом Изарном, диаконом Лаурака, жившим в Ма-Сен-Пуэлль, и двумя сестрами-совершенными, был, возможно, выходцем из аристократии – «де Кастр». Военные события крестового похода несколько усложнили ситуацию, нарушив нормальное течение дел, но не разрушив социальной структуры общества. Между 1210 и 1223 годами катарская иерархия, известные верующие и фаидиты, могли скрываться в замках друзей, а не в Монсегюре, у Ниорта или Алиона. Победы Раймона VII Тулузского вновь вернули всех в Лаурагэ, где Гвиберт де Кастр реорганизовал свою Церковь, как сделал это Жирод Абит в Кабарец с Церковью Каркассэ под защитой молодых фаидитов, воодушевленных военным реваншем. Разумеется, трактат в Мо положил конец всем этим надеждам, и в начале 1230-х гг. все катарское и в основном знатное Фанжу перебралось в Монсегюр, где Гвиберт де Кастр, став епископом Тулузским, официально утвердил престол своей Церкви с 1232 года.
Церемония посвящения 1204 г., сам иерарх, благородные послушницы, всё окружение, подробности которого засвидетельствованы столькими показаниями перед Инквизицией, дополняющими друг друга, представляют собой нечто вроде поразительной фотографии. Изображение мира, спокойно, искренне и даже несколько по-светски жившего в христианской вере, отличной от веры Римской Церкви. Иногда спокойствие этого мира нарушало появление каких-нибудь раздраженных цистерианцев, вскоре здесь с улыбкой слушали экзальтированные слова Доминика, этого молодого испанского клирика – но он и дальше оставался абсолютно нормальным и институализированным. Из четырех дам, на которых Гвиберт де Кастр возложил руки и Книгу, две были из самого Фанжу, супруги совладельцев: Фей де Дюрфор-Лаилль и Ода де Фанжу; представительница другой крупной местной фамилии, Раймонда де Сен-Жермен; и, наконец, сестра графа де Фуа, Эксклармонда. Эксклармонда была вдовой, но на посвящении других пришли их мужья, а также дети, родственники и друзья. Там присутствовал сам граф де Фуа и все именитые семьи Лаурагэ: Фэсте, Мортье, Сен-Жермен и Сен-Мишель. На этой церемонии собрался весь высший свет, и это не просто делало катарское христианство более официальным, но вводило его в обычай и в моду.
Но нам следует отвлечься от всего, что производит впечатление светскости в обществе катаризма «золотого века», в Фанжу или каком-либо ином месте. Светскость еще не означает легкомыслия, поскольку поколение людей, описанное здесь, были вовлечены в новую веру настолько, что шли за нее на костер. Просто мы видим, что участвующие в этой церемонии люди, «зарегистрированные» Инквизицией, часто принадлежат к высшему обществу: мелкая и средняя знать, буржуазия. Мы имеем меньше свидетельств подобного рвения среди ремесленных кругов; однако, есть свидетельства, к примеру, как Жан Корзинщик из Фанжу (но каким в действительности был его социальный статус?) принимал у себя, в течении трех недель, перед 1203 годом, свояченицу, Ломбарду, которая пришла из катарского дома в Виллепинте: и вся семья, Жан и его жена, двое их детей, собирались вокруг этой совершенной, «поклонялись», ели за столом хлеб, благословленный ею… Множество совершенных держали дома-ткацкие мастерские в городе: Пьер Белём, Арнод Клавель, Гийом Карлипа…
В первых реестрах Инквизиции, крестьяне говорят меньше всего. Документы середины XIII века (реестры инквизиторов Феррье, Бернарда де Ко, Жана де Сен-Пьер), наоборот, пестрят сотнями подробностей семейного и практически генеалогического характера о крупных и разветвленных семьях, множащихся и постоянно переплетающихся между собой. Эти семьи составляли спинной хребет катаризма периода его динамики и времен первой опасности. Эти семьи были, как правило, богатыми, более или менее знатными. А вот более поздние инквизиторские источники придают катаризму второй половины века более скромный образ. Здесь мы уже видим крестьян, причем они оказываются настолько верными и преданными защитниками подпольных еретиков, что стоит предположить, что они связали свою судьбу с катаризмом не как работники последнего часа. Конечно, первые сторонники брата Доминика и его детище в Пруилль были более скромного происхождения, чем знаменитые линьяжи в Фанжу: («крепостной» из Виллесискл, Санс Гаск и его жена Годолина, но он был  из крепостных, владевших как минимум домом и землями, чтобы сделать пожертвования новому монастырю…) Вероятно, крестьяне более или менее сочувствовали катаризму на землях сеньоров, вовлеченных в катаризм, и в основном оставались католиками на землях сеньоров, бывших католиками.
Два примера – Ма-Сен-Пуэлль и Фанжу – достаточно красноречивы, чтобы мы завершили наше рассмотрение, и не анализировали в подробностях всё Лаурагэ, первой трети столетия, описанное в реестрах. Это не так уже интересно и полезно: все характерные черты того феномена, который мы называем катарским обществом во времена его апогея, его социальная и культурная структура, обозначены здесь очень выпукло. Ма и Фанжу представляют нам многообразие семейных и человеческих связей, лиц и характеров. Ситуация в Лаворе, в Ломбере, в Сен-Поль-Кап-де-Жу, в Виллемуре, Кассес, Мирпуа, Лавеланет, была осень похожей. Потому мы лучше продвинемся немного дальше, на другой тип территории: заглянем в большой город.
 
« Изменён в : 03/09/08 в 15:06:56 пользователем: credentes » Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Re: Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Ответить #12 В: 03/31/08 в 16:38:16 »
Цитировать » Править

XIII
 
 
КАТАРИЗМ И МЕСТА ЖИТЕЛЬСТВА: ГОРОДА.
 
О существовании городского катаризма в Окситании
 
Определение окситанских катарских епископств Никитой в Сан-Фелис-Лаурагэ в 1167 году может создать некоторую иллюзию, и вот почему. В целом здесь часто используются термины Церковь Тулузэ, Каркассэ, Альбижуа, Аженуа, а не, согласно римо-католической традиции, «епископства Каркассона», «епископства Тулузы» и т.д. Катарский епископ никоим образом не может ассоциироваться с католическим прелатом, живущим в епископском городе и имеющим кафедральный престол. Катарский епископ всегда в движении, впрочем, как и все совершенные, как и его Старший и Младший Сыновья, является тем, кто уделяет таинства, проводит крещения и церемонии, руководит миссиями диаконов на территории своей Церкв: он не живет в большом городе. Уже упоминалось о том, что во времена «золотого века» епископ Тулузэ в основном жил в Лаворе или в Сен-Поль-Кап-де-Жу, епископ Альби – в Ломбере или Рабастене; епископ Каркассона – в Арагоне или Кабарец. Однако, нам неизвестно, где была «резиденция» епископа Аженуа – об этой Церкви очень мало известно. В основном, катарская иерархия, кажется, не любила городов.
К тому же, не выглядит, чтобы население крупных окситанских городов было особо увлечено проповедями Добрых Людей. Конечно, хронист Жоффруа д’Оксер в испуге отмечает в 1145 году об Альби, что «жители этого города, а также всех окрестностей отравлены ересью»; и будучи в Тулузе через несколько дней, он понимает, что эта ересь – совсем иная, чем ересь монаха Генриха, ересь «ткачей», которых жители города якобы называют «арианами»:
 
«Что до тех, кто был склонен к этой ереси, то они были очень многочисленны, и относились к наиболее именитым в городе. Буквально перед нашим прибытием, они соблазнили одного из самых богатых горожан и его жену, так, что те, оставив свое добро и совсем маленького сына, удалились в местность, полную еретиков, и нельзя было их увести оттуда, несмотря ни на какие уговоры их близких…»
 
То есть, незадолго до середины XII века, упоминается о том, что «ткачи» многочисленны в Тулузе и Альби, но в основном они принадлежат к богатым горожанам. Мы видим, как богатые люди, муж и жена, вступают в катарский орден, удаляясь из города в некие «местности, полные еретиков» (значит, в Тулузе не было катарского «дома»…). Впрочем, напомним, что рассказ Жоффруа д’Оксер упоминает также о том, что в маленьких бургах и замках, которые святой Бернар навестил впоследствии, многочисленные совладельцы и рыцари демонстрировали оскорбительный антиклерикализм, а вот маленькие люди благосклонно слушали россказни святого проповедника. Мы также знаем, что чуть позже, когда катарский епископ Тулузэ осмелился покинуть Лавор, имея церковный пропуск, чтобы исповедать в Тулузе в соборе Сен-Этьен свою добрую католическую веру перед легатом Пьетро из Павии в 1178 году, вместе со своим socius, они были публично обвинены во лжи и, как писал сам легат:
 
«В присутствии всего народа, который непрестанно рукоплескал и содрогался от гнева в их адрес, мы вновь объявили их отлученными, и потушили свечи…»
 
Из всех этих свидетельств, которые, конечно же, следует рассматривать с относительной осторожностью, поскольку они написаны католическими клириками, явно желающими маргинализировать реальность еретического феномена, по крайней мере видна одна вещь, подтверждающаяся позднейшими документами: катаризм a priori не был народным религиозным движением, ни городским, ни сельским. В сельской местности он в основном был распространен среди знати, нуждающейся и антиклерикальной; а в городах, среди именитых людей из буржуазии – как Пьер Моран в Тулузе, или ремесленников. Нам очень мало известно о религиозной ситуации в городах во времена «золотого века», потому что реестры Инквизиции первой половины XIII века почти исключительно интересуются сельскими приходами. К тому же, очень мало дающих показания «из сельской местности» говорят о существовании родственника или знакомого, связанного с катаризмом и живущего в Каркассоне или Тулузе: только Кастельнодари является относительно важным городом, где жило значительное количество катаров.
Большие города были епископальными городами. Католический епископ наслаждался большим престижем, чем мелкий, необразованный сельский клир, живший рядом со своей паствой. Начиная с 1230-х гг., эти епископальные города, Каркассон, Альби, Тулуза, стали центрами Инквизиции, синонимами инквизиторских тюрем. В период экспансии катаризма, как мы его определили, события крестового похода, описанные хронистами, несмотря ни на что, могут дать нам некоторую информацию об отношении к катаризму городского населения. В Каркассоне, Тулузе, Альби до крестового похода, катаризм был популярен в знатной среде, близкой к графским дворам, а также среди именитых людей и буржуазии: в начале XII века, как мы видим, сам католический епископ, Бернар де Рокфор, был сыном и братом совершенныъ – значит, он принадлежал к местному хорошему обществу… Разумеется, он был смешен с должности папскими легатами, но кажется, только в 1211 году, то есть через два года после взятия Каркассона крестоносцами.
Каркассон, как и Безье, был одним из первых больших городов во владениях Тренкавеля, испытавших шок крестового похода. Его население единодушно связало свою судьбу с юным виконтом Раймоном Роже, отлученным от Церкви за защиту еретиков. В самом Безье, откуда Тренкавель увел с собой евреев (считая, что они более подвержены опасности, чем катары?) в Каркассон, где собирался готовиться к защите, жители города, вместе со своими консулами, торжественно отказались выдать крестоносцам, которые за это предлагали снять осаду с города, еретиков, живущих в городе. Сколько же еретиков было в Безье? Мы знаем, что вследствие ужасного исхода этой осады все население было уничтожено 22 июля 1209 года, согласно знаменитой рекомендации: «Убивайте всех, Господь своих узнает», которая, даже если и не была произнесена в таком виде папским легатом, но была исполнена буквально, что еще хуже. Было уничтожено население от десяти до двадцати тысяч, и не известно, какую пропорцию в нем составляли катары. Существует только невнятный документ, донесший до нас список из двухсот двадцати двух имен еретиков. Существует большая вероятность того, что этот документ был написан католической рукой, поскольку там приведен список лиц, которых следовало выдать армии крестоносцев, и которых жители Безье справедливо отказались выдать. Можно даже счесть без особого риска, что здесь представлен список совершенных, а не простых верующих, поскольку репрессии были избирательными. Более двухсот совершенных на город с приблизительно пятнадцатью тысячами жителей – это довольно существенная пропорция, свидетельствующая о том, что не стоит пренебрегать данными об укоренении катаров в этом городе. Но возможно, слухи о приближении крестоносцев заставили катаров закрыть свои «дома» в окрестностях и переселиться в Безье. В любом случае хотелось бы подчеркнуть, что катарские общины не воспринимались в Безье как «чужеродные», и что население города, в большинстве своем католическое, стало коллективным «защитником еретиков», так же как и отлученный виконт.
О населении самого Каркассона мы не знаем ничего, кроме того, что во время изнурительной осады, в августовской жаре и при нехватке воды, все жители города должны были оставить всё, что имели, и покинуть город, мужчины только в штанах, а женщины только в рубахах, в то время как Раймона Роже Тренкавеля бросили в темницу. Население осталось верным до конца своему отлученному виконту, и никогда не пыталось обвинять его в своих несчастьях из-за того, что он оказался защитником еретиков. Каким бы ни было процентное соотношение верующих и совершенных к населению Безье и Каркассона, катары разделили судьбу жителей этих городов.
В Тулузе события крестового похода приняли очень «политизированный» оборот, и анонимный автор Песни о крестовом походе эмоционально и поэтически передает страстные чувства «тулузского патриотизма». То, что в то время спасло Тулузу от посягательств крестоносцев, так это был глубинный союз, заключенный между графом, консулами и городским населением против «французов» графа-узурпатора Монфора и против людей Рима, представителем которых был сам католический епископ Тулузы Фулько Марсельский, печальную физиономию которого они наблюдали ежедневно. Возбуждая ненависть против графа и защитников еретиков с помощью своего «Белого Братства», террористической католической милиции, которая грабила и жгла дома людей, признанных ею не совсем ортодоксальными, он добился в 1212 году обратной реакции и образования «Черного Братства», которое отвечало ударом на удар, начиная выражать взгляды «тулузской партии», воспетые анонимным поэтом, и которые можно встретить позже в сирвентах «заангажированных» трубадуров. Но не слова о катаризме. Всё это прекрасное народное движение формировалось вокруг личности графа, Раймона VI, или «молодого графа», Раймона VII, во имя ценностей Paratge, благородства и свободы сердца всего народа, начавшего в огне войны осознавать свою идентичность. Вслед за отлученными графами и капитулами, весь город постиг интердикт, однако он все равно выступил против армии и Римского папы (все «ультра» и Белое Братство покинули город вместе с их епископом Фулько, приобретшим кличку «епископ чертей»). В результате настоящего народного возмущения Монфор был изгнан из города; и посреди огромной народной радости, можно сказать экзальтации, молодой граф и граф Тулузский вернулись из своего изгнания и занимали в Тулузе башню за башней. То же сильнейшее народное движение с энтузиазмом организовало оборону города во время последней попытки французов вернуть себе город, и метательная машина, управляемая женщинами, поразила Монфора под стенами Тулузы июньским днем 1218 года.
Но опять ни одного упоминания о катаризме. Как и Тренкавель, Раймон Тулузский был отлучен за отказ изгнать еретиков, а его земли стали «добычей» крестоносцев. Как в Безье, как в Каркассоне, католики или катарские верующие, во главе с консулами, как один вставали рядом со своим сеньором. События в Тулузе известны лучше, они имеют более политическую окраску, они в глубинном смысле более эмоциональны, чтобы не сказать «националистичны», потому что они разворачивались после опыта первых лет крестового похода и во время долгой осады, и под огнем острой антиномии таких символических персонажей, как граф Раймон и епископ Фулько.
Документы Инквизиции дают нам возможность хоть немного разглядеть катаризм в Тулузе, Каркассоне и Альби только во второй половине XIII века: по-видимому, он сохранил свою характеристику религии меньшинства и был особенно распространен среди именитых людей, буржуазии, богатых ремесленников, а также юристов и нотариусов. Реестры позволяют насчитать приблизительно двести пятьдесят катаров в Альби под конец XIII века при населении от восьми до десяти тысяч жителей; и где-то две тысячи пятсот в Тулузе в тот же период, при населении от двадцати пяти до тридцати тысяч жителей. В Каркассоне около 1300 года катарского населения было, по-видимому, около шести процентов. Разумеется, что все эти цифры являются минимальными – вряд ли все катарские верующие и совершенные городов пали жертвами доносов Инквизиции. С другой стороны, церковный трибунал, и особенно доносчики, интересовались прежде всего возможными конфискациями, и потому предпочитали обеспеченных подозреваемых тем, у которых ничего не было. Возможно, что катаризм всегда оставался преимущественно «элитарным» меньшинством среди населения больших окситанских городов от начала и до конца своей истории. Возможно также, что городское население в целом, принадлежавшее к разным конфессиям, в ответ на злоупотребления Инквизиции и ее наступление на их свободы, проявило что-то вроде активной солидарности. Народ Тулузы, через поколение после смерти Монфора, еще любило поговорить об этом, и вышвырнуло из города в 1235 году доминиканских инквизиторов, попытавшихся эксгумировать и сжигать трупы и слишком рьяно применять казни (речь идет о простых людях). В Альби за год до того инквизитора даже бросили в Тарн.
В самом Каркассоне около 1300 года, когда реестры Инквизиции фиксируют довольно слабую пропорцию катаров (что глядя на дату, выглядит вполне понятным), разгорается «каркассонское безумие» против доминиканских инквизиторов, опять по тем же причинам. Восстание в городе, отозвавшееся также и в Лиму, закончилось повешением пятнадцати горожан в Каркассоне и сорока в Лиму. Мы еще поговорим об этом под конец истории и этой книги.
Таким образом, мы заканчиваем эту главу констатацией того, что городской катаризм в Окситании все же существовал. Конечно, у него не было того впечатляющего развития, которое обеспечил тому же катаризму, к примеру в Тоскане, гиббелинский патрициат, заправляющий деньгами и делами. Однако, он существовал как минимум полтора столетия в крупных епископальных городах Тулузе, Альби и Каркассоне, имея поддержку в основном среди имущих классов. Тем не менее, народные движения, когда доходило до войны, как правило, были благосклонны к нему и всегда его защищали: катаризм никогда не рассматривался как нечто чужеродное городским окситанским населением, несмотря на то, что он притягивал опасность: даже в Нарбонне, наименее катарском городе из всех епископских городов этого региона, было восстание против доминиканских инквизиторов…
Если бы окситанский катаризм оставался городским феноменом, то он, конечно же, вряд ли бы смог развиться больше, чем к примеру, катаризм Рейнских земель. Силой окситанского катаризма было именно то, что его динамика разрасталась в наиболее открытых социальных структурах: крупных сельских и сеньоральных бургах, представлявших собой в XII-XIII веках основу жизни этих обширных сельскохозяйственных регионов, и одновременно были торговыми центрами. Воспринятый вначале, возможно, просто из моды, в качестве подражания светским и интеллектуальным дворам Тренкавелей и графов Тулузских многочисленной мелкой сельской знатью, жившей в Лаурагэ и Альбижуа, катаризм был просто обречен на успех. На этой почве, пронизанный вертикальными и горизонтальными связями, где социальные барьеры были довольно проницаемы, путем визитов, союзов, бесконечных заимствований новых «культурных» веяний, принятых идеологически доминирующим классом, катаризм мог только распространяться. А самой веской причиной для этого, конечно, было то, что в качестве аутентичного христианства он мог счастливо заполнить те лакуны, которые оставил католический клир в области пастырского служения, в качестве более чистой веры и интеллектуальной требовательности был более убедителен, своим посланием надежды привлекал сердца и абсолютно подходил обедневшим феодалам своим естественным антиклерикализмом.
 
Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Re: Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Ответить #13 В: 04/25/08 в 21:20:50 »
Цитировать » Править

ХIV
 
КАТАРСКИЕ ЖЕНЩИНЫ: КАТАРИЗМ, ЕВАНГЕЛИЗМ, ФЕМИНИЗМ
 
КАТАРСКИЕ ПОКОЛЕНИЯ
 
Гостеприимное общество маленьких городов-замков, где органично расцветало и множилось катарское христианство, на протяжении длительного периода как минимум пятидесяти лет, между 1180 и 1230 годом, предстает перед нами, благодаря документам, во всей своей живой человеческой динамике, удивительным образом позволяющей наблюдать, какую решающую роль сыграл в его распространении этот самый человеческий фактор. Евангельское слово Добрых Людей звучало в домах соседей, родственников, друзей, где их принимали с улыбкой, а женщина рассказывала мужу, матери и дочери, куме об этих случайных встречах, о своем собственном впечатлении о проповедниках, их проповедях, их хорошем тоне, их суровых или торжественных выражениях, и особенно об их удивительном знании Писаний. Эти Добрые Люди, как правило, были им хорошо знакомы. Все знали, чьи они были дети или кузены. Возможно, они даже встречали их в те времена, когда они были еще клириками, рыцарями или ремесленниками. Перед нами общество бурлящее, многонаселенное, полное молодого задора, но крепкое, где практически все всех знают. И где катары были повсюду среди них.
Дома катаров были открыты миру, стояли на улицах и улочках; туда приходили навестить Добрых Дам, купить перчатки или рубахи, спросить совета, а иногда с интересом послушать и посмотреть, как приходит их исповедовать диакон со своим компаньоном. И наоборот, если в собственном доме была достаточно большая зала, то человек был горд собрать там всю семью, начиная с четвероюродных кузенов и, конечно же, соседей, чтобы послушать проповеди совершенных, которых он как-то пригласил к себе, и которые разделят семейную трапезу, благословят хлеб и призовут на всю семью свет Добра. Конечно же, вскоре все это было запрещено, и принимать Добрых Людей стало опасно: но здесь же все были свои, друзья и родственники. И «эти люди» были нашими людьми… И к тому же далеко не все понимали, чем это грозит…
И кроме того, «эти люди» были истинными христианами, Добрыми Христианами. Уже много поколений назад они завоевали доверие людей, и все знали, что их слово было Истиной и Жизнью, потому что они жили по заповедям Христовым, которые соблюдали намного лучше, чем клирики Римские, невежды, развратники и завистники, не говоря уже об их богатствах. Все знали, что следуя их путем, приближаешься к Свету. Все знали, что счастливый конец на руках совершенных неизбежно ведет к Спасению, обещанному Христом. Люди говорили себе, что возможно, однажды, может быть и в этом существовании, они смогут отказаться от мира зла и несчастий, стать Добрыми Христианами и войти вместе со святыми в Царство Божье...
Постепенно, когда репрессии систематизировались и усилились, семьи и родственники увидели, как исчезают в пламени их совершенные матери, тети, сестры. Ужас и ненависть воплотились в бунтах и восстаниях, а надежда оставалась только в этих самых человеческих связях между родственниками, друзьями, скрепленными узами крови и несчастья. Имущество было конфисковано французами, целые линьяжи становились фаидитами. Память о кострах сплачивала солидарность семейных кланов, более и менее благородных, жители бургов, которых война вытеснила в изгнание, а потом они вернулись, когда окончились битвы, но всегда готовы были слушать подпольные проповеди совершенных в домах друзей.
Первые сожженные совершенные женщины, Гарсенда и Гайларда, как и первые мученики - Добрые Мужчины: Вигоро де Ля Баконь, диакон Аженуа, Жан Камбиаир, проповедовавший в Фанжу, Гийом Бернар де Ланта, местный сеньор, ставший совершенным в первые годы Инквизиции, между 1232 и 1238 гг., являются лучшими представителями своей среды и своего времени. Первое ревностное поколение катаризма, которое нам удается различить по документам Инквизиции, в самых ранних воспоминаниях самых почтенных по возрасту свидетелей, родилось в то время, когда Церковь структурировалась и организовывалась, между диспутом в Ломбере (1165) и актом в Сан-Фелис-Лаурагэ (1167): а кем были те совершенные мужчины и женщины, которых было на то время так много, что они должны были иерархически организоваться и расширить свою территорию в 1160-х гг.? Можно только угадывать, сравнивая непрямые свидетельства и образы тех, кто предстает перед нами из этих свидетельств в свете инквизиторских прожекторов, насколько сильными были достижения катаризма под конец столетия, и что за мир позволил этим достижениям иметь место. Поколение Гвиберта де Кастра, дам де Фанжу, Гарсенды дю Ма находило катаризм «в своей колыбели», по меткому выражению Мишеля Рокеберта. Изначально окситанский катаризм был продуктом линьяжа, семьи и среды. Два или три последующих поколения, защищая катаризм, защищали самих себя. И у подпольных монахов, и у рыцарей-фаидитов, была иногда одна мать, смерть которой взывала к отмщенью. И они, со всеми своими семейными и дружескими связями в бургах, в течение двух или трех поколений, сформировали однородный слой, к которому, понемногу, по мере того, как вокруг них сжималось кольцо репрессий, в еще более активной преданности, присоединилась и крестьянская солидарность.  
В таком контексте, изначально, стало возможным это особенное, культурное и духовное приключение, потому что в радостной средневековой смешанности бургов-замков, где, лучше, чем в больших городах, преодолевались классовые барьеры, человеческий фактор этих поколений, определяемый более средой жизни, чем социальной средой, играл существенную роль. Ничего удивительного в том, что христианство, принятое людьми, являвшимися публичными персонами, распространялось без труда. Ничего удивительного в том, что в первых рядах самых ревностных, внимательно прислушивающихся к проповедям Добрых Людей и идущих за ними до consolament и даже до костра, мы встречаем женщин. Благородные дамы заводили моду, а жены горожан и ремесленников открывали двери своих домов. Все они были открыты надежде когда-нибудь тоже жить такой жизнью, жизнью клириков, жизнью в состоянии евангельского совершенства — единственном состоянии, когда им была по-настоящему доступна Церковь Добрых Христиан. Многочисленные документы показывают нам, что именно женское население было лучшим как в распространении, так и в защите катаризма на протяжении всех этих поколений. Начиная от апостольского служения престарелых благородных совершенных, которые воспитывали внуков в своей вере, до смиренных жертв всех этих жен и любовниц более скромного происхождения, связавших воедино жизнь, страсть и религиозное вовлечение, женщины были, от начала и до конца этой истории, главным связующим звеном верности, спаявшем окситанский катаризм с родиной своей души.
 
КАТАРИЗМ И СЕМЕЙНАЯ СТРУКТУРА
 
Историк из Восточной Германии, Кох, еще в пятидесятых годах заметил это вездесущее присутствие женщин в реестрах Инквизиции касательно катаризма. Его книга Женский вопрос и ересь выдвинула следующее объяснение этому феномену: в таком замкнутом религиозном мире, каким было средневековое общество, угнетенный «под-класс» женщин не имел другого способа самовыражения, кроме как в области религии, а вовлечение в ересь позволяло женщинам делать это массово. Если не рассматривать этот тезис упрощенно, то в нем есть много правды. Конечно, женщины могли возвысить свой голос в Церкви Добрых Христиан намного больше, чем в католической системе, где они должны были молчать, как на мессе, так и в монастыре. «Евангельские» ереси того времени прекрасно к этому подходили: женщины стояли у истоков движения вальденсов, и сами проповедовали Евангелие на дорогах, вместе со своими товарищами. Так следует ли видеть в катаризме движущую силу освобождения женщины по сравнению с традиционными ментальными, социальными, культурными, семейными структурами Средневековья, одновременно более открытого и более замкнутого, чем современный мир? И особенно, этой ли именно свободы добивались женщины, приобщаясь к новой духовности?
Определенно, катаризм на свой манер десакрализовал брак именно в тот период, когда Римская Церковь, наоборот, пыталась сделать из него ярмо, когда во время или чуть позже Грегорианской реформы она «изобрела» «таинство» брака. Довольно частыми были отлучения великих князей по причине слишком поспешных разводов или не очень удобных повторных браков, ассоциировавшихся с двоеженством или даже инцестом, и в то же время попы с своих приходах проповедовали пастве о браке, в том числе и исходя из необходимости социальной стабилизации. Для катаров, в браке или вне брака, телесный акт был одним и тем же грехом. Но эта фраза требует правильного истолкования, потому что для простых верующих это вообще не являлось грехом, и более того, означало, что телесный акт вне брака не являлся большим грехом, чем тот же акт в браке. Это послабление, если его вообще можно назвать послаблением, было выгодно как мужчинам, так и женщинам, однако, по-видимому, в катарском обществе ни те, ни другие, в массе своей им не пользовались. Только реестры Инквизиции Лаурагэ, описывая общество Монсегюра, свидетельствуют о том, что там существовали достаточно необычные для Средневековья феномены свободных союзов.
Более специфическим для женской аудитории может показаться катарская интерпретация рождения и беременности. Рождение является необходимостью, несмотря на телесный грех, поскольку каждая из падших душ тогда получает возможность переселяться из тела в тело в мире чужого бога, чтобы наконец, обрести благодать и Спасение. Потому рождение детей не осуждалось катарской Церковью, и не было запрещено верующим, как это иногда позволяют себе утверждать некоторые историки. Однако, этот подход не был библейским и католическим «плодитесь и размножайтесь». В то время, когда всякая контрацепция была, разумеется, сурово запрещена Римом, тем более, что ассоциировалась с колдовскими практиками, и когда на ежегодные роды – и при этом выживал один ребенок из четырех – были обречены даже женщины старшего возраста, что составляло главную причину женской смертности, катарская Церковь не поощряла неограниченное воспроизводство.
Можно также увидеть в реестрах Инквизиции отголоски того, что проповедовали совершенные в области беременности и рождения: некоторые, не колеблясь, публично заявляли беременным женщинам, что они в своем лоне носят демона, что, конечно же, было не очень дипломатично. Например, мы видим, что однажды совершенные женщины заговорили таким образом с Эрмессендой, женой Гийома Вигуйе, верующей из Камбиака, чем очень повеселили местных кумушек: взбешенная, она решила поменять конфессию. А ведь это произошло просто потому, что, согласно логике катаров, зародыш, ребенок, который еще не родился, не имеет души, и многие считали, что душа вселяется с первым криком. До рождения он является просто куском плоти, телом, простой одеждой из шкур, формирующейся, но еще пустой телесной тюрьмой. Из этого, конечно, можно сделать вывод о вседозволенности, проистекающей для верующих женщин в области контрацепции и даже абортивных практик. Однако, никогда, никто из совершенных, для которых любое убийство, даже животных, являлось грехом, не могли советовать им подобных вещей. Просто идея аборта не так ужасала катарскую верующую, для которой Бог был Творцом душ, как католическую верующую, для которой Бог был Творцом не только душ, но и тел. И потому катаризм предоставлял определенную моральную поддержку средневековым женщинам, изнуренным родами после сорока или пятидесяти лет.
Тем не менее, пример с Эрмессендой Вигуйе ясно говорит нам о том, что подобные аргументы женщинам явно не нравились, и вряд ли их говорили каждой беременной. Наоборот, нам неизвестен больше ни один случай таких неосторожных проповедей со стороны совершенных в этой области – тем более, что они вряд ли способствовали бы умножению сторонников катаризма.
Возможно, своей верой в переселение душ катарское христианство наиболее основательно подрывало матримониальную институцию, основанную Римом (как, впрочем, и множество других политико-религиозных претензий Римской Церкви) и держащуюся на полном подчинении жены мужу (и на которую падали основные тяготы «супружеских обязанностей», чтобы обеспечить контроль над этим слабым созданием, «сладострастным по своей природе», по выражению средневековых канонистов). Однако, это не приводило к дестабилизации семьи, но к основанию союзов на более эгалитарной основе. Вот что обычно проповедовали совершенные:
 
  «Он говорил о женщинах, что души мужчин и женщин не имеют между собой никакой разницы, но что Сатана, князь мира сего, создал разницу в телах…»
 
Божественные души, падшие с невидимого неба, были «благими и равными между собою», только созданные дьяволом тела носили неравные и преходящие признаки пола. Потому всякий сексизм по сути своей являлся иллюзией, и даже простым случайным следствием воплощения. Интересно, обострялись ли по этому поводу семейные ссоры, или наоборот, основная причина для них таяла? Во всяком случае, у катарских верующих женщин не было никакой философской причины относиться к своему мужу как к хозяину, которому они обещали послушание и покорность. Они были только странствующими душами, как и все люди, и только один Бог мог различить, чья душа из обоих супругов больше продвинулась по дороге Добра…
Со своей стороны, документы Инквизиции содержат свидетельства о многих парах, венчанных и невенчанных, но объединенных в выборе своей веры, в практике этого выбора, несмотря на все трудности и опасности, и часто до последнего исхода, когда они вместе поднимались на костер.
 
«ПРЕКРАСНЫЕ ЕРЕТИЧКИ»
 
E cel ost jutgero mot eretge arder
E mota bela eretga ins en lo foc giter
Car converter nos volon…
(«И армия осудила огромное количество еретиков на сожжение, и столько прекрасных еретичек было брошено в огонь, ибо они не хотели обратиться…»)
В Кассанейль, в Кверси, крестовый поход 1209 года зажег первый костер, что привлекло внимание, и даже распалило поэтическое вдохновение Гийома де Тудела, автора первой части Песни о крестовом походе. Особенно его удивило присутствие среди нераскаявшихся еретиков «прекрасных дам», то есть дам, принадлежащих к знати Восточной Германии, Кох, еще в пятидесятых годах заметил это вездесущее присутствие и высшему свету, а не простых, доверчивых женщин из народа, которых можно было легко обмануть и увлечь (а мы знаем, что доминирующая идеология пыталась внушить насчет обычаев религиозных диссидентов). Мы уже встречали кое-кого из этих «прекрасных еретичек». Мы даже заглядывали в их дома-башни, в Ма-Сен-Пуэль, в Фанжу и даже в сердце графства Фуа. И возможно, что благодаря увлечению-вовлечению этих благородных дам – как правило, их мужья не заходили так далеко – окситанский катаризм и достиг столь ошеломительного успеха.
Конечно же, и здесь об этом уже вскользь упоминалось, катарское христианство лучше, чем его католический собрат, отвечало устремлениям женщин к духовной жизни. Фактически, равенство происхождения душ и единство крещения consolament, ничем не различало посвященного от посвященной, совершенного от совершенной. Добрая Дама была освобождена от зла, она становилась Доброй Христианкой, перед которой всякий верующий был обязан трижды склониться в земном поклоне, даже если этот верующий был рыцарем, а она в мирской жизни была женой сапожника. Она имела право проповедовать, а также уделять таинство, которое сама получила. В отличие от католической монахини, жившей во мраке и молчании (хотя, конечно же, были и Хильдегарда Бингенская, и Эррада Ландсбергская, и «премудрая Элоиза»…), она жила в общинах, открытых миру, принимала гостей и ходила в гости, как правило, с ритуальной компаньонкой, к друхьям, родственникам и знакомым. Ее уважали, слушали, она оставалась бабушкой, матерью, тетей, сестрой или подругой, которой гордились.
На практике она много не проповедовала, а еще меньше уделяла утешений. В структуре катарской Церкви совершенная оставалась на уровне простого совершенного: она могла стать управительницей «дома» совершенных, что приравнивалось к Старшему, но кажется, она никогда не играла роль ни диакона, ни тем более высшего иерарха. По-видимому, роли распределились следующим образом: Добрые Мужчины вели более странствующую жизнь проповедей и служения; а Добрые Христианки – более оседлую, в домах, в молитвах и работе, регулярно принимая визиты иерархов, которые проповедовали, исповедовали их и крестили послушниц.
Исключительная роль катарской совершенной заключалась, как это ни странно, в сублимации традиционной роли матери, супруги, бабушки, уважаемой и почитаемой родственницы: она отвечала за духовное и религиозное воспитание собственной семьи, всего линьяжа, и чувствовала себя ответственной за формирование в какой-то степени их сознания. Очень часто, живя в своем «доме», она занималась воспитанием внуков. Она довольно часто увлекала за собой младших незамужних дочерей. К ним могли присоединиться сироты, бесприданницы, и все эти женщины и девушки, верующие или совершенные, жили под моральным и духовным влиянием самой старшей христианки, «матриархини». Даже если некоторые девушки, слишком поспешно крещенные, как На Сегура Видаль или Раймонда Гаск из Ма, покидали «дом», чтобы выйти замуж, они оставались преданными верующими и надежной опорой Церкви Добрых Людей в своей деревне.
Дом совершенных женщин, еще более, чем мужчин, представлял собой пример общинной жизни: прежде всего там жили одни женщины; он был экономически независимым, поскольку они сами себя обеспечивали трудом своих рук; и, наконец, там жили женщины всех возрастов и разного социального происхождения. Катарский дом мог представлять собой убежище для несчастливых в браке жен и выход для обнищавших семей, которые могли отдать туда дочерей-бесприданниц. Иногда этим мог воспользоваться великий сеньор, чтобы отправить туда становящуюся не слишком желанной супругу (Раймон VI Тулузский, кажется, посоветовал своей второй жене Беатрис, сестре Тренкавеля, сделаться совершенной, поскольку он хотел попытать счастья в женитьбе на дочери короля Кипра…). Будучи ядром автономной жизни, где осиротевшая дочь кузнеца, вдова ткача или рыцаря вместе работали и проходили религиозное обучение, дом совершенных женщин, в еще большей степени, чем дом совершенных мужчин, население которого было менее стабильно и менее связано ремеслами, представлял собой очаг, обеспечивавший, благодаря совершенным и добрым верующим-женщинам, социальную респектабельность христианства Добрых Людей. Великие дамы-совершенные, которые открывали дома и управляли ими, с удовольствием исполняли свою значительную социальную роль, не порывая при этом отношений ни со своими подругами, ни с прежними знакомыми, ни со своим окружением, приходившим их навестить. Женщины более скромного происхождения наслаждались жизнью, независимой от всякого мужского надзора - отца, брата, мужа – и в любом случае желали обеспечить себе спасение, не отрезая себя от мира и с большей уверенностью, чем если бы они затворились в католическом монастыре.
Ломбарда, совершенная и престарелая дама из мелких бюргеров, например, достигла статуса, невообразимого в католицизме. Она частенько навещала своих дальних родственников и знакомых в Фанжу, Куффиналей, которые чувствовали себя обязанными принимать ее с большим почетом, «поклоняться» ей согласно ритуалу melhorament, признавая ее посредничество между собой и Богом, благочестиво есть в начале каждой трапезы хлеб, благословленный ею по обычаю Добрых Христиан. Потому даже если катарская совершенная и не имела доступа к иерархии Церкви, ее социальная и духовная роль не шла ни в какое сравнение с ролью католической монахини.
Попробуем бросить взгляд на остальной христианский мир, как он предстает перед нами в конце XII века, когда открывались дома совершенных женщин, и столько дам из великой или мелкой окситанской знати увлекались спиритуальным христианствкм Добрых Людей. Это было великое движение, огромная волна устремления к Евангелию, потрясшая доминирующую Церковь до и после Грегорианской реформы. Следствием ее явилось множество толчков и всплесков, большинство из которых было отброшено в гетеродоксию, о чем свидетельствует осознание выступлений, требований и активного присутствия женщин. Значит, катаризм не был ни изолированным феноменом, ни необъяснимым парадоксом Средневековья. Не случайно женщины Западной Европы, от проституток до жен князей, последовали за Робером д’Арбрисселем вначале столетия. Сперва куда глаза глядят, а потом в Фонтевро, двойной мужской и женский монастырь, во главе которого будущий блаженный поставил аббатису. Не случайно вальденские женщины проповедовали на дорогах. Не случайно под конец XIII века в Лангедоке, когда дома совершенных женщин были закрыты или разрушены уже несколько десятков лет тому, женщины скромного происхождения, выглядящие совсем как сестры последних катарских верующих, становились бегинками, загораясь евангельским идеалом францисканцев-спиритуалов – пока их самих не поглотил огонь костров Римской Церкви.
Не искали ли великие дамы Западных Марок в домах Фонтевро тех же ответов на те же вопросы, которые толкали их южных сестер, женщин из рода де Фуа, великих сеньоров Альбижуа или Лаурагэ открывать катарские дома? Не были ли они в такой же мере сестрами, в какой, несмотря на всевозможные разделения являлись братьями Робер д’Арбриссель. Вальдо из Лиона и Гвиберт де Кастр, братьями в одном и том же поиске духовного обновления и реалистичного и дающего надежду прочтения Евангелий, в период, когда Средневековье еще не впало в стагнацию установленного порядка? Там присутствовали женщины, там действовали женщины, впервые после долгого перерыва, словно на заре нового времени, возвысившие свой голос и заявившие о своем желании жить более ревностно и достойно. Потому недостаточно показаний только на социальные причины или семейные связи – они не могут затмить того, что этот поиск, этот фемининный демарш в возвышенную духовную жизнь был индивидуальным, личным поиском и демаршем, где каждый должен был понять свою собственную правду, отстоять свое право на духовный рост, что по сути, составляет основу веры…
Готфрид Кох говорил еще сорок лет назад, что в замкнутом религиозном обществе всякое вдохновение, поиски и «притязания» могут выражаться только в религиозных терминах. Но в данном случае, женщины-вальденсы, совершенные и бегинки прежде всего становились сестрами в абсолютном и страстном вовлечении, вовлечении, за которое платили костром.
 
КАТАРЫ И ТРУБАДУРЫ
 
Будет ли чрезвычайной провокацией добавить четвертого собрата к семье основателей средневекового обновления – ведь мы уже осмелились поставить рядом, бок о бок, Робера д’Арбрисселя, Вальдо из Лиона и Гвиберта де Кастра? И что, если я вам предложу такого персонажа, как Гийом IX Аквитанский, великий князь, или Бернар де Вентадур, сын пекаря, ведь они оба были трубадурами?
Попробуем рассмотреть под этим углом старую и заезженную проблему связи между катаризмом и Fin’Amors. Мы сделаем это с большей пользой, потому что, наконец, не будем выражаться в терминах тайных связей между подпольными монахами таинственной и зловещей Церкви и пророческими песнями, содержащими особые послания и коды, долженствующие обеспечить духовное выживание означенной Церкви, слишком чистой для Рима, и которую Рим пытался всеми силами уничтожить. Потому что именно таким в большинстве случаев является распространенный способ представить эту проблему в коммерческой квази-катарской литературе. Хотя, Дени де Ружемон в своей знаменитой книге нашей юности Любовь и западная культура оказался еще не самым худшим представителем этого направления!
Мы не будем здесь вновь говорить о взаимовлиянии и секретных соглашениях, которые могли существовать между людьми, говорившими о Боге, и людьми, говорившими о любви. Мы просто хотим поставить все на свое место в ту великую эпоху изменения менталитета, надежд, устремлений, сердец, тел и душ всех людей, говоривших на новом языке. С этой точки зрения, катары, вальденсы, всякие разные евангелисты и трубадуры были детьми общей надежды. Trobar, лирическое искусство и искусство любви трубадуров, появилось чуть позже Робера д’Арбрисселя, и в тех же регионах, откуда и он был родом: Аквитания, Лимузен. Оно быстро распространилось по всей территории, где господствовал окситанский язык, по всему Лангедоку, вплоть до Прованса, и даже до Северной Италии. Эта новая манера писать, петь и любить появилась на том же языке, на который стал переводиться и Новый Завет, вторгаясь в мир латыни библейских текстов, зарезервированных для клириков, и священной или профанной поэзии, опять таки исходящей от клириков. Эта новая манера основывалась на новых и даже новаторских чувствах: на признании за женщиной телесного и сердечного бытия, и предоставление ей активного, а не пассивного участия, в любовных отношениях.
Трубадуры, светские и элегантные поэты, революционеры в области стихосложения, неистовые ритуалисты в том, что касалось точного описания сердечных влечений, сразу же стали, с момента своего возникновения, изобретателями настоящей, страстной и возвышенной любви, поскольку до них красивую женщину ценили и хвалили лишь как хорошее вино. Трубадуры более полутора веков экспериментировали с оригинальной идеей, что любовь, прежде всего, является вдохновением сердца, и что физическое выражение этого абсолютного желания имеет смысл только тогда, когда оно достигнуто после очень длительного пути, когда шаг за шагом любовь доказывается, шлифуется, усовершенствуется, становясь любовью. Но что истинной целью любви является даже не это достижение – утоление жажды, являющееся только средством выражения любви, но возгорание и терпеливое поддержание огня любовной радости, Joy, под мудрым и страстным руководством дамы, потому что только женщина способна хранить искру возвышенной любви. Трубадуры не ограничивались предоставлением женщине роли собеседницы в игре любовного огня, но создали целый полувассальный, полусветский культ, который, возможно, с нашей точки зрения, выглядит чуть более устаревшим, чем жар их радости.
Социально-культурный феномен trobar был распространен очень широко. Он представляется определяющим элементом в типе отношений, характерных для всего общества, которые он формировал, и которые ему следовали. При всех великих и малых аристократических дворах, во всех землях языка ок, и везде, куда этот феномен проник, стали складывать красивые стихи и говорить о любви, даже поэты более скромного происхождения, из бюргеров или бывших жонглеров. В некоторых местах трубадуры посещали те же дворы, что и катарские проповедники. Если мы посмотрим на геополитический аспект окситанского катаризма, то вспомним, что он был особенно популярен среди именитых людей, в том числе средней и мелкой сельской знати Лаурагэ, Кабардэ, Альбижуа. В этих местах и могли пересекаться трубадуры и Добрые Люди, чего не случалось ни в Лимузене, ни в Провансе.
Встречи эти были совершенно случайны: и те, и другие обитали в том же микрокосме, в тех же замках-бургадах, где одни проповедовали после полудня, а другие пели и флиртовали по вечерам. Так в Кабарец, где-то около 1200 года, Раймон де Мираваль, бедный рыцарь и известный среди соседей трубадур, ходил навещать и приносить оммаж Mais d’Amic, Больше, чем Подруге, которая, вероятно, была женой одного из совладельцев. Он же не менее часто навещал дома местных совершенных и слушал проповеди диакона Арнода Ота. Впрочем, у Раймона де Мираваля был родственник-совершенный в Кабарец, Госселин де Мираваль. Кроме того, было время, когда, раздосадованный непостоянством своей красавицы, он начал приносить оммаж другой даме, Азалаис де Буассезон. А эта Азалаис была дамой Ломбера, что в Альбижуа, того самого Ломбера, где в 1165 году все рыцари были катарскими верующими, и который очень быстро стал резиденцией епископа Альбижуа… Раймон де Мираваль ухаживал за дамами в чрезвычайно катарской среде, и при этом был одним из лучших друзей графа Тулузского, Раймона VI, с которым он переписывался, и которому оставался верным до самой последней песни, когда крестовый поход ринулся на его земли.
Пейре Видаль, этот необычный трубадур, сын скорняка из Тулузы, объехавший полмира, певший в Провансе, женившийся на гречанке и искавший приключений в Венгрии, поместил между Альби и Каркассоном маленький рай куртуазии, который он подробно описал в одной из своих самых известных песен. Вспомните Фанжу в сладостные времена, замок, полный любви… Это было еще до 1200 года, те времена, которые описывал Пейре, когда дамы из Фанжу, его вдохновительницы, были еще молодыми: Ода, Фэй, Раймонда, жены совладельцев, жены рыцарей, возможно, старшие из их дочерей? Алис де Мазеролль? Эксклармонда де Фесте? Индия де Фанжу? все эти «прекрасные еретички», обреченные скитаться в подполье или взойти на костер через несколько лет…
Эта песня Пейре Видаля, в каждой строфе которой говорится о городе-замке, является своего рода лейтмотивом куртуазии линьяжей, вовлеченных в катаризм. Трубадур любил в Лаураке, любил в Гаилльяке, любил в Сайссаке, любил в Каркассе:
Que.l cavalier son cortes
E las donas de.l paїs…
(«Ибо рыцари куртуазны, и куртуазны дамы в тех землях.») Но из всех прекрасных дам, одна выделялась в сиянии света: «Ибо Дама Луве покорила меня настолько/что если Бог мне поможет, обещаю/ в сердце хранить ее улыбку»… На Лоба, дама Луве де Кабарец, самая известная и самая воспеваемая дама во всем Каркассе, Кабарде, Минервуа и Лаурагэ, жила в своем «катарском» замке Ластурс…
Кроме того, и об этом стоит вспомнить, из под пера Пейре Видаля, который много путешествовал, знал мир и его законы, вышла маленькая песенка, где он объясняет, как и почему, с его точки зрения, ересь так распространилась в последнее время:  
Qu’a Rom an vout en tal pantais
L’Apostolis el.h fals doctors
Sancta Gleiza, don Deus s’irais:
Que tan son fol e peccador
Per que l’eretge son levat,
E quar ilh commenso.l peccat
Greu es qui als far en pogues.
Mas ja no volh esser plages…
Конечно, мы далеки от того, чтобы утверждать, что трубадур сделался адвокатом еретиков, но он замечает, что теперь очень трудно что-либо сделать, когда сам папа и высший клир сделались «фальшивыми докторами», которые из-за своей глупости и грехов вызвали появление ереси. В данном случае трубадур, еще до времен французского завоевания и репрессий, смешивает религию и политику, потому что так принято было говорить при малых окситанских дворах. И когда мы видим его острый антиклерикализм, его понимание толерантности по отношению к еретическому феномену, то в этом нет ничего удивительного для поэта родом из Тулузы, который, сверх того, пел и любил среди паствы окситанских Добрых Людей.
Последняя из известных песен его коллеги, рыцаря Раймона де Мираваля, датируется 1213 годом. Крестовый поход лишил его маленького замка Мираваль, где он был одним из шести нуждающихся совладельцев. Новый виконт Каркассона назывался Монфором, и для трубадура, лучшего друга графа Тулузского Раймона VI, это было реальной угрозой. В этой последней песне, написанной с тяжелым сердцем, но однако полным надежды, Мираваль обращается к Алиенор, пятой жене Раймона и сестре короля Педро Арагонского, истинного адресата этого послания: «О. песнь, скажи от моего имени королю, что когда он вернет Монтегут (в Альбижуа), и займет Каркассон, он станет императором храбрости, и его щит так же будет грозен здесь для французов, как недавно был грозен для магометан» (которых король победил в Испании). Фактически, король пообещал ему вскоре вернуть его маленький лен Мираваль своему другу Раймону VI  Бокер…
Puois poiran dompnas e drut
Cobrar lo Joi qu’an perdut
(«Тогда смогут дамы и возлюбленные/ вновь возродить Радость любви, которую они утратили!...»). Конечно, не стоит видеть в этих патетических надеждах убеждения в том, что восстановление свободы катарского культа было необходимым для реставрации Fin’Amors. Просто война разрушила все благоприятные условия для куртуазии; изгнание французов и общее умиротворение обещало расцвет любовной радости. И если я называю эту надежду патетической, так это потому, что смотрю на это из нашего времени, когда мы знаем то, что этот призыв Раймона де Мираваля завершился битвой при Мюре в 1213 году, поражением и смертью короля Педро Арагонского, и что для дам и возлюбленных больше никогда не расцвела их Joi, радость любви. Однако, песнь Мираваля с удивительной исторической яснстью связывает судьбу куртуазии с исходом войны, как, впрочем, и с судьбой катаризма: защитники Добрых Людей были также и рыцарями искусства любви.
Общественные связи были несомненными и абсолютными, но тогда сам собой напрашивается вопрос, как, при этих маленьких дворах Лаурагэ или Кабарде, дамы, катарские добрые верующие и часто будущие совершенные, могли так легко склонять свой слух к песням куртуазной любви? Как смешливые владелицы замков могли участвовать в дискуссиях любви, потом говорить о Боге, и вроде бы без особых трудностей следовать суровым путем Добрых Людей?
Во-первых, катаризм, как и Fin’Amors, отвергал таинство брака, как ненужную сакрализацию телесного акта, имеющего, в конце концов, дьявольское происхождение, и к тому же основанную на интересах линьяжа и имеющую целью воспроизводство, а не закрепление сердечного влечения. И, конечно же, это не катарская Церковь осуждала как прелюбодеяние воспеваемую трубадурами Joi.
К тому же, эта любовная радость была кое-чем совсем иным, чем удовольствие от утоления физического желания. Конечно же, трубадуры не были бесплотными любовниками, и дамы их сердца были вполне реальными. Уже давно - и множество прекрасных работ Рене Нелли тому доказательство – известно, что куртуазная любовь на самом деле была лишена плаксивого «платонизма». А искусство любви защищало жажду абсолютного желания, выделяя в нем сердечные чувства, и не позволяя физического воплощения этого желания, если оно угрожало опошлить любовную связь. Это обжигающее целомудрие, характерное для новой манеры любить, полностью отвечало устремлениям женщин в целом, но также смягчало страх перед дьявольским актом, возможно, присущий катарскому ригоризму.
Также не вызывает сомнений и то, что в этих столь разных сферах, но в тех же моральных категориях, внутренние дороги практики катарской веры и Fin’Amors развивались параллельно. Катарский верующий, еще не освобожденный от зла, мог только пытаться всеми силами тянуться к Добру, чтобы еще в этой жизни увидеть приход Духа Утешителя, который окончательно вызволит его из злого творения. Все трубадуры, от Гийома Аквитанского до Гийома Монтаньаголя, соглашались между собой в том, что искусство любви, для тех, кто отдается этой любви без остатка, самое безупречное средство стать лучше. Если ты умеешь «хорошо» любить, если воспитываешь в себе лучшие куртуазные качества, делающие твое сердце и манеры более изысканными, тем самым поднимается цена и смысл твоей любви; потому всегда следует искать любовь, которая ведет к лучшему. Послушаем Арно Даниэля, который, тем не менее, никогда не встречался с катарами:
Totjorn meilur e esmeri
Car la gensor serv e coli…
(«Всегда я становлюсь лучше и чище/ ибо служу и почитаю самое благородное…»). И даже Раймона де Мираваль, который обычно менее лиричен:
D’amors es totz mos cossiriers
Per qu’ieu no cossir mas d’amor…
(«О любви все мои мысли/ и нет у меня иной заботы, кроме любви… ибо это любовь… ведет к самой высшей ценности, как в безумии, так и в мудрости, и всё, что делается из любви – благо. В любви столько прекрасных добродетелей, что на нее опираются все благородные деяния…»)
Теперь мы видим, как и почему дамы Каркасе могли в обеденный час внимать проповедям Гвиберта де Кастра, а по вечерам слушать песни любви Пейре Видаля, и при этом не испытывать никакого разрыва в сознании. Конечно, вовсе не обязательно было становиться катарским верующим, чтобы наслаждаться тонкостями Fin’Amors; сосуществование ереси и куртуазии было очень ограниченным, как в пространстве, так и во времени. Однако, некоторая логическая и чувственная гармония очень сильно сближает куртуазную любовь и катарское христианство, которые сособны были жить душа в душу и в едином порыве, в то время, как высказывания трубадуров шокировали Церковь Римскую, и шокировали ее до такой степени, что она их осудила! Рим, после 1230 года и создания Инквизиции, осудил любовную радость как разжигание прелюбодеяния и воспевание светской суетности, а единственной авторизированной Римом дамой вскоре стала Дева Мария. Потому следует поразмыслить о том, что этот резкий поворот, произошедший в Средние Века, означает, что ортодоксальная война за сакрализованное супружество шла рука об руку с уничтожением всех неортодоксальных тенденций, в том числе вальденсов, бегинов и стремления женщин к эмансипации.
Потому, возможно, моя провокация в сближении Роббера д'Арбрисселя, Гвиберта де Кастра, Вальдо из Лиона и Бернара де Вентадур не так уж и безосновательна. Всех четверых томила жажда света, желание морального и духовного обновления во времена этого великого кризиса сознания/поиска осмысления христианства, в котором вопрос об идентичности женщины занимал огромное место, как в сфере самоопределения, так и открытия духовности. И это не Рим, не доминирующая идеология поставила этот вопрос во главу угла и попыталась дать на него ответ. Вальденсы, бегины, катары, «прекрасные еретички» - это они осмеливались жить, в те времена, когда все рождалось и возрождалось, согласно своим духовным устремлениям.
Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Re: Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Ответить #14 В: 05/26/08 в 19:18:31 »
Цитировать » Править

ХV
 
КАТАРСКИЕ ЖЕНЩИНЫ: ИСКРЕННИЕ СЕРДЦА И РАСКРЫТЫЕ ОБЪЯТИЯ
 
Поскольку привлекательность катарской духовности для многих женщин из мелкой окситанской знати представляла возможность гармоничного самовыражения, вписанного в логику их культуры и ментальности их времени, мы попробуем расшифровать яркие проявления этого феномена и интерпретировать их, чтобы априори оправдать наши экскурсии в города-замки Лаурагэ, в эпоху, когда Гвиберт де Кастр был Старшим Сыном в Фанжу. Документы достаточно многочисленны и красноречивы, чтобы мы могли попытаться подробнее разобраться в том, что касается участия женщин, от великих дам до пастушек, в катарской Церкви. Христианская Церковь открытая для женщин, говорящая женским голосом, только удваивала свою способность завоевывать сердца и вызывать рвение.  
 
СРЕДНЕВЕКОВАЯ СТАТИСТИКА
 
И сразу же мы сталкиваемся с удивительным явлением. Средневековье по сути своей сопротивляется статистике, которая требует существования достаточно обобщенных списков и цифр, так называемых «серий». «Серии» средневековых архивов в целом недостаточно богаты, а становятся таковыми в самом конце этого периода, с появлением первых реестров податей (подворных «Уложений»), за несколькими исключениями переписи арендаторов на территории аббатств. Но реестры Инквизиции образовывают очень необычный архипелаг среди средневековых архивов, как из-за своей бюрократичности, достойной новых времен или современной эпохи, так и из-за своего систематичного характера, позволяющего историку, несмотря на лакуны, набросать картину крупных тенденций, по крайней мере для некоторых географических зон и лучше представленных регионов.
Именно таким, как мы увидим, является случай Лаурагэ до Монсегюра, которое инквизиторские операции прочесали от края до края в 1245-46 гг.: реестры Бернара де Ко и Жана де Сен-Пьер, дополнившие реестры брата Феррье 1243-44 гг. Мы также располагаем различными фрагментами реестров второй половины столетия. Под самый конец истории окситанского катаризма количество источников резко увеличивается: реестры Жоффре д'Абли, реестры Жака Фурнье для епархии Памье высокогорного Арьежа, приговоры Бернарда Ги, переписанные фрагменты Инквизиции Каркассона (Жан Галанд) – и это только главные источники, датируемые концом XIII- началом XIV века. Потому мы не пускаемся в авантюры и не идем вслепую, хотя, к сожалению, весь комплекс этих документов еще не обработан систематически, и ни один исследователь еще не посвятил свой дотошный разум тому, чтобы проследить судьбу каждого персонажа от одного реестра к другому…
Разумеется, следует помнить одну важную вещь: те, кто свидетельствует перед Инквизицией, никогда не говорят всей правды, они всегда пытаются оправдаться, минимизировать факты, приписать все умершим, которым уже ничто не грозит и отодвинуть события как можно дальше во времени. И конечно же, в каждой деревне было намного больше катарских верующих, чем тех, которые в этом признались.
В более, чем в двух сотнях приходов Лаурагэ, Бернар де Ко и Жан де Сен-Пьер допросили более 5600 человек: практически, всех взрослых (мальчиков старше четырнадцати, девочек старше двенадцати лет). Из них 31,8 процентов были женщины. Еще раз заметим, что в Средневековье смертность среди женщин значительно превышала смертность среди мужчин, основной причиной которой были катастрофические последствия ежегодных годов. Потому это процентное соотношение, в общем, соответствует соотношению женского населения к мужскому в целом. В реестре упоминаются имена семисот девятнадцати посвященных, из которых 45 процентов составляют женщины, и это относится к периоду воспоминаний допрашиваемых, то есть, по большому счету, 1210-1240 гг. Эта пропорция в 45 процентов является чрезвычайной по сравнению с пропорцией монахинь в среде католического клира. К тому же можно увидеть, что имена приблизительно трехсот пятидесяти совершенных женщин встречаются менее часто, чем имена трехсот семидесяти мужчин, которые встречаются повсеместно. Если какой-нибудь свидетель рассказывает о том, что он встречал членов катарской Церкви, то о женщинах говорится только в 23 процентах всех случаев: итак, мы находимся в великой эпохе домов совершенных женщин, когда Добрые Христианки вели более оседлую жизнь, а Добрые Мужчины были бродячими проповедниками и служителями.
Начиная с 1230-1240 гг., совершенные женщины не могли больше мирно жить в своих домах; они тоже должны были пуститься в бега, чтобы избегнуть Инквизиции, чтобы прятаться. Некоторые ушли в Ломбардию, большинство укрылось в Монсегюре. Другие бежали из одного места в другое, от одного случайного убежища до другого, жили в пещерах или пастушеских летниках, благодаря помощи местных верующих. Будучи более беззащитными и менее приспособленными к бродячей жизни, чем мужчины, они быстрее становились жертвами, и все меньше и меньше их избирало такой путь. В то же время последние совершенные женщины, которые оставались в подполье, полностью стали исполнять те же роли, что и мужчины: теперь они все время проповедовали и давали утешение, как Гильельма де Камплонг, которая таким образом, «партизанила» около двадцати лет, между 1230 и 1250 годами, или сестры Ламот. Но понемногу и они исчезли. Последняя известная окситанская совершенная, Ода Бурель из Лиму жила под именем Жакоба в длительной изоляции, о чем упоминает Бернард Ги. Крестившись в Ломбардии, она вернулась в страну вместе с совершенным Филиппом д’Алайраком и проповедовала в Тулузе. В 1307 году, больная, она была схвачена, но умерла от голода (или от последствий болезни) еще до того, как ее сожгли. Такая история Оды Бурель из Лиму…
Тогда резко возрастает значимость категории верующих женщин. В середине XIII века 27 процентов женщин, дающих показания перед Бернаром де Ко и Жаном де Сен-Пьер признались в том, что они верующие в еретиков; практически треть, что уже очень много, даже если не принимать во внимание то, что эта цифра – следствие чрезвычайно распространенной лжи по умолчанию (в таком случае, это количество, как минимум, следует удвоить). Реестры более поздней Инквизиции отмечают одновременно увеличение процентного соотношения верующих женщин и значительную динамику их вовлечения. Когда настали тяжелые времена, и маховик репрессий заработал на полную мощность, активные и ревностные верующие практически заменили собою совершенных женщин, которые больше не могли исполнять свои функции. Фрагмент инквизиторского реестра, так называемый Клермон-Ферранд, относящийся к 1250-1258 гг., уже показывает, что из всех сonsolament для умирающих, зафиксированных в реестре, более 62 % было уделено женщинам. Реестры Бернарда Ги, написанные пятьдесят лет спустя, содержат приговоры, 45 % которых вынесено женщинам; 58 % всех посмертно эксгумированных – женщины; а в целом 68,2 % всех сonsolament для умирающих, уделено женщинам…
Женщины, которые не осмеливались больше креститься, потому что, возможно, желание вести жизнь совершенной в этом мире, стало слишком опасным, «массово» стремились получить утешение на смертном одре. В то же время увеличивается их количество и усиливается активность в защите и поддержке подпольщиков. Но эти неутомимые и преданные последнему катаризму женщины больше не были дамами из Фанжу: рыцарские линьяжи, бывшие опорой и поддержкой катаризма, очагами его распространения, после 1250 года стали фаидитами, исключенными из политической игры, изгнанниками в Каталонии, жертвами тюрем и костров, или наоборот, но это уже намного реже, примкнувшими к завоевателям и воссоединившимися с Церковью. Из совершенных женщин 1200-1220 гг. 68 % происходили из знати, а остальные в основном из зажиточных слоев. Последние же верующие-женщины были, преимущественно, крестьянского происхождения, и в последние времена катаризма оказались более преданы религии, чем их собратья-мужчины.
 
Лаурак. Вид с холмов Пьеж. Дочь совершенной Бланши, На Жеральда де Лавор, родилась здесь.
 
 
БЛАНША, ГАРСЕНДА, МАРКЕЗИЯ И ИХ СЕСТРЫ
 
Поколение «прекрасных еретичек» - участниц церемоний 1204 г. в замке Фанжу было осуждено. Последние из этих совершенных исчезли в Монсегюре в 1244 году. Однако, в золотой век все они жили в каком-то особом мире доверчивой и серьезной безмятежности. Все эти дочери совершенных, которые, если сами сразу же не становились совершенными, то выходили замуж за сыновей совершенных. Таким образом, уже тогда возникли своего рода семейные катарские кланы, как если бы они чувствовали приближение опасности, против которой эффективнее выступать в союзе. Разумеется, события крестового похода еще более усилили союз этих подверженных риску линьяжей. Вспомним, что в 1210 г. Эксклармонда де Дюрфор вышла замуж за Бернарда де Фесте, а Алис де Фанжу – за Арнода де Мазероллес…
Пьер де Мазероллес, сын Алис, внук совершенной Оды де Фанжу, был одним из знаменитых фаидитов экспедиции в Авиньонет, вместе с Жорданом де Квидерс и Жорданетом дю Ма, внуками совершенной Гарсенды дю Ма; защитник Монсегюра, Пьер Роже де Мирпуа, зять местного сеньора, Раймона де Перейля, был внуком совершенной Гильельмы де Тоннейнс, которая приходилась внучкой Алис де Фанжу, и таким образом, был внучатым племянником Пьера де Мазероллес… Пелегрина, ревностная верующая, сестра Жорданета дю Ма и внучка совершенной Гарсенды, благодаря своему браку с Изарном де Монсервер, сыном совершенной Брайды, стала, таким образом, связана с кланом Перейлей-Мирпуа…
Мы не будем здесь выстраивать в три колонки генеалогические древа, однако повторить кое-что из этих связей является все же не лишним и даже очень значительным. «Прекрасные еретички», эти дамы, завершившие свою жизнь как совершенные, после того, как дали начало сеньоральным или рыцарским линьяжам, являлись ключевыми фигурами катарских родов. Многочисленный и ревностный в вере линьяж, ведущий свое начало от сеньоральной пары Лаурак, Сикарда и Бланши, которая, оставшись вдовой, стала совершенной, практически весь угас, и конец многих из этого рода был трагичен.
Потрясающим выглядит тот факт, что в преданных катаризму линьяжах женщины, как правило, ангажировались сильнее и искреннее, чем мужчины. Наиболее ярким примером этого является графская семья де Фуа, княжеская семья, наиболее скомпрометированная катарским христианством. В каждом поколении она давала как минимум двух совершенных женщин: при графе Раймоне Роже (1188-1223) – его сестра Эксклармонда и жена Филиппа; при графе Роже Бернарде (1223-1241) – его сестра Эксклармонда, муж которой, Бернард д’Айю, был сожжен позже, по-видимому, по ошибке, и его жена Эрмессинда де Кастельбон, ставшая жертвой посмертного процесса; при графе Роже IV (1241-1265) – как минимум две добрых верующих, его сестра Эксклармонда де Кардоне и его жена Бруниссенда…
В те времена, когда Гвиберт де Кастр проповедовал в Фанжу, одна престарелая совершенная открыла дом в Монсегюре. Это была Форнейра де Перейль, вместе с которой жил ее сын, молодой местный сеньор, Раймон. В первые годы крестового похода многие совершенные, и особенно «дамы» из Фанжу, присоединились к ней там: Ода де Фанжу, Алис де Мазероллес, и все дочери и сестры совершенных, которых их мужья-фаидиты предпочитали отправить в безопасное место. Гарсенда и Гайларда дю Ма сразу же к ним присоединились. Мы не знаем, смогли ли так поступить Бланша и Мабилия де Лаурак.
Бланша де Лаурак ушла из мира, став вдовой, вместе с самой младшей дочерью, Мабилией, которая стала совершенной подле нее. Обе женщины держали дома в самом Лаураке, в Кастельнодари и Монреале, и это было между 1200 и 1210 годами. Лаурак был достаточно важной сеньорией, балансирующей между тяготением к Каркассону и Тулузе. Сегодня на высотах Пьеж находится крошечная белесая деревенька Лаурак, называемая на дорожных указателях и картах «Большой Лаурак». Едва можно представить, что это все, что осталось от густонаселенного средневекового Лаурака, давшего название обширному Лаурагэ и являвшегося престолом катарского диакона. Правильная округлая возвышенность, где находился город-замок, наполовину пуста: на ее освещенной солнцем поверхности высятся еще улицы и дома, но она напоминает целину. На самом высоком месте, к которому ведут улицы, виднеется большая церковь победителей, массивное распятие да мельница – на месте, где когда-то стоял благородный дом. Кусок стены неизвестного возраста из грубо обтесанного песчаника, известен в деревне под названием стены «дома Бланши». Это утверждение не поддерживает ничего, кроме легенды, и стена потихоньку разваливается. Намного лучше смотреть на Лаурак издалека, с тех самых извивов диких, рыжеватых, овеваемых ветрами незыблемых холмов Пьеж, которые во время оно попарно обходили совершенные на пути в Гайя-ля-Сельве, Монградайль или Бельвез-дю-Разес. Когда смотришь на Лаурак сверху, он прекрасно вписывается в окружающие равнины и бесконечные поля Лаурагэ, по которым прошло столько купцов, столько паломников, столько солдат.
У Бланши был один сын, Аймери, сеньор Лаурак и Монреаль, и четыре дочери. Мы уже знакомы с молодой совершенной Мабилией, судьба которой была связана с судьбой ее матери. Мы также встречались и с Наваррой в Сервиан, где она была госпожой замка до крестового похода. Тогда ее супруг, Этьен де Сервиан, раскаялся в своем увлечении катаризмом, коим он заразился от супруги, и был примирен с Церковью святым Домиником. Наварра же ушла от него и долго пряталась с остальными «прекрасными еретичками» в домах друзей, еще не попавших в руки крестоносцев, тоже сделалась совершенной и умерла в мире в Монсегюре в 1234 году, после того, как одно время жила в Дурнэ у своей выжившей сестры.
Этой сестрой, третьей дочерью Бланши, была Эксклармонда, вышедшая замуж за Жерота де Ниорт, и стала матерью фаидитского линьяжа, принесшего много беспокойства солдатам короля и Церкви своими вылазками из пиренейских цитаделей земли Саулт и высокогорной долины Од, братьев Ниорт, особенно Бернара От и Жерода. Бернар От, старший из нескольких выживших наследников Бланши, неоднократно становился сеньором Монреаль-Лаурак, когда превратности войны давали ему такую возможность. Хороший молодой фаидит, образец своего поколения, он женился на доброй верующей своего круга, Нове де Кабарет.
Но последние сын и дочь Бланши умерли трагически, в один и тот же день, от рук крестоносцев, в Лаворе, весной 1211 года. Жеральда, которую французские историки сделали Жиродой, стала супругой сеньорой Лавора, Гийома Пейре, но овдовела во время крестового похода. Этот город имел долгую катарскую историю:  он был первым престолом епископов Тулузэ, и некоторое количество катарских домов упоминается там еще под конец XII века. Сама Жеральда была, конечно же, доброй верующей, как и вся ее семья. Когда армия крестоносцев осадила город, там нашло себе убежище множество совершенных, бежавших с оккупированных территорий. Оборону организовывал брат владелицы замка, Аймери де Монреаль, который привел с собой шестьдесят рыцарей фаидитов из Каркассэ. Однако, 3 мая, после двух месяцев осады, город пал, поскольку граф Тулузский не осмелился защищать его, но наоборот, «Белое Братство» епископа Фулько поспешило на помощь крестоносцам. Монфор, новый виконт Каркассона, счел Аймери де Монреаля и его рыцарей предателями, поскольку они были его вассалами, и обрек их на судьбу предателей, и все они были повешены и зарезаны; а На Жеральда, к великому смятению толпы, как говорит Песнь, была брошена живьем в колодец, после того, как ее сначала отдали солдатам, «и ее забросали камнями».
Лавор. Какие-то остатки укреплений над рекой Агут еще видны в ряду кирпичей и камней. На месте замка сеньора, над излучиной Агут – площадка, где играют в шары…
От Монреаля остался только силуэт у подножия Монсегюрских Пиренеев. Но самой высокой точкой этого города является колокольня громадной коллегии победителей, построенной почти что на месте замка Аймери, которым владел еще его племянник Бернар От де Ниорт. При взгляде на эту деревню вспоминается окситанское слово esperadou , так же как при взгляде на Фанжу слово seignadou. Как во всех этих местах, которых ожидаешь, на которые надеешься…
Мы не знаем, каков был конец Бланши и Мобилии де Лаурак, след которых исчезает из документов во время крестового похода. Но боюсь, что этот конец не очень отличался от судьбы Гарсенда и Гайларды дю Ма-Сен-Пуэлль. Уничтоженный линьяж Бланши сохранился разве что в бешенных братьях де Ниорт, далекие замки которых долгое время были убежищем подпольщиков.
В Лаворе, после убийства Жеральды де Лаурак и Аймери де Монреаля, после бойни, устроенной шестидесяти рыцарям, был зажжен самый огромный костер, который только помнит история: четыреста человек, уточняют хронисты, погибло там. Теперь мы приоткроем двери этой ужасной трагедии, вызывающей негодование. Нужно решиться сделать это, и отныне мы быстрым шагом пройдемся по событиям этой трагедии, особенно пытаясь следовать за страхами и страданиями людей, которые, все же, пытались жить, как могли. Теперь мы покинем мир благородных линьяжей, раскрывавших объятия «сиянию» катаризма, мир, живший под моральным и духовным руководством совершенных матерей и бабушек, которые, возможно, влияли на заключение браков между семьями верующих, и в любом случае, воспитывали детей и внуков в своей вере. Мы будем идти потихоньку по направлению к полям и лесам, которые даже сейчас выглядят мрачно, к одиночеству гор, где намного более скромные люди еще долго жили словом Добрых Людей. Это совсем другой мир, где место побежденных рыцарей заняли крестьяне, где женщины в кругу семьи еще осмеливались шептать друг другу слова веры, и где катаризм непоправимо становился религией без служителей.
 
Бруна, вдова Гийома Пурселя, из Монтайю, внебрачная дочь совершенного Праде Тавернье, одного из последних Добрых Людей гор, рассказывает, как через посредничество соседки, доброй верующей, она встретила своего отца – которого она до того едва знала, где-то в 1300 году…
 
«Когда я пришла (к этой Азалаис), то встретила там женщину из Разес, сидевшую возле очага. И я увидела также, у входа в комнату, моего отца Праде Тавернье, еретика. И я тоже села у очага вместе с Азалаис и этой женщиной из Разес…
И (еретик) сказал тогда Азалаис, и я это слышала, чтобы она сказала мне, чтобы я оказала ему почтение, которое в обычае у верующих в еретиков, то есть, чтобы я поклонилась ему, и встала перед ним на колени и сказала: «Благословите, Добрый Христианин, молитесь за нас». Когда я ответила, что не знаю, как это делать, Азалаис научила меня способу, которым поклоняются еретикам, и становятся на колени, и кладут руки на землю, и склоняют голову на руки…
И когда я так поклонялась еретику, то Азалаис помогала мне, и подсказывала, что нужно делать и что говорить…
Когда я вышла из дома, Азалаис последовала за мной и дала мне большой кусок хлеба, чтобы я дала своему ребенку, и маленький кусочек хлеба… и сказала мне его съесть… но я не помню, или Азалаис назвала этот хлеб хлебом, благословленным Добрым Христианином.
Я разозлилась. Азалаис сказала мне: «Почему ты недовольна тем, что сделала? Твой отец принадлежит к секте людей добрых и святых, и только их вера добрая, и они одни могут спасать души… Они не лгут, никого не убивают, и не едят мяса». После чего она мне еще сказала: «Ты что, не веришь? Скажи, что ты веришь!» И тогда я ей сказала, что я верю. И в тот момент я верила всем своим сердцем, но потом, выйдя со двора этой Азалаис, я вернулась обратно, и сказала ей: «А как они могут спасать души, если они все время прячутся?»…»
Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
Страниц: 1 2  Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать

« Предыдущая тема | Следующая тема »

Удел Могултая
YaBB © 2000-2001,
Xnull. All Rights Reserved.