Сайт Архив WWW-Dosk
Удел МогултаяДобро пожаловать, Гость. Пожалуйста, выберите:
Вход || Регистрация.
07/15/20 в 05:21:56

Главная » Новое » Помощь » Поиск » Участники » Вход
Удел Могултая « Анн Бренон. Истинный образ катаризма »


   Удел Могултая
   Сконапель истуар - что называется, история
   Материалы по катарам
   Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Предыдущая тема | Следующая тема »
Страниц: 1 2  Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать
   Автор  Тема: Анн Бренон. Истинный образ катаризма  (Прочитано 9694 раз)
Guest is IGNORING messages from: .
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Re: Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Ответить #15 В: 08/22/08 в 19:11:38 »
Цитировать » Править

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ
ИСКОРЕНЕНИЕ ИЗ ИСТОРИИ ПОД КОНЕЦ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
 
ОТСУТСТВИЕ ДОЛЖНЫХ АРГУМЕНТОВ?
 
«Он также говорил о чудесах, что никакое чудо, видимое глазу, не считается, и что ни святой Франциск, и никто иной не совершал никаких чудес. Что Бог не желает такой справедливости, когда кого-либо осуждают на смерть, и он порицал за это проповедника крестового похода, который добился того, что семь сотен человек взяли крест в Овилар, говоря, что вовсе не хорошо отправлять крестоносцев против Фридриха, или против сарацин, или еще против замка, как Монсегюр, когда он был против Церкви, или в какое-либо другое место, чтобы убивать там людей…»
 
Слова Пьера Гарсиаса, тулузского горожанина, жителя нового бурга, который в 1244 году спокойно обсуждал свои катарские убеждения в зале францисканской школы с одним из братьев, которому он полностью доверял, на самом деле прослушивались. За прикрытым доской отверстием находилась целая когорта монахов, которые, два или три года спустя, наперебой докладывали о ходе диалога инквизитору Бернарду де Ко, когда он проезжал через Тулузу (1246 и 1247).
Эти пацифистские аргументы доброго верующего, который, между прочим, прекрасно разбирался в дуалистической метафизике и предлагал своему католическому собеседнику личные, но хорошо осмысленные версии доктрин катаров, имеют особое звучание именно в 1244 году, когда они произносятся. В 1244 году, Монсегюр, осажденный французской армией сенешаля дез Арсес, не надеясь больше на помощь императора Фридриха, который тогда сам был под отлучением, и против которого папство собирало тогда крестовый поход, Монсегюр, оставленный бессильным графом Тулузским, который все больше терял свой вес, Монсегюр пал. Уже тридцать пять лет шла медленная, тяжелая, тотальная война, обескровившая землю, князья которой отказывались быть нетолерантными к христианам, восстававшими против всякого человекоубийства.
Si ill han persegu mi, e vos persegran (Ио. 15, 20) (Если Меня гнали, будут гнать и вас)… Катарские проповедники демонстрировали на примере евангелия, что преследования, выпавшие на долю их Церкви на протяжении стольких лет, наилучшим образом доказывают, что их Церковь – истинная Церковь Христова, и что Церковь Римская полностью утратила, из-за насилия, которое она совершала, всю легитимность апостольского наследия…
Католическая Церковь против логики евангельской аргументации катаров не имела ни готового теологического ответа, ни умелых проповеднических кадров, способных шаг за шагом, то в одном месте, то в другом, на площадях, в залах, на папертях церквей, противостоять Добрым Людям, проповедующим с Книгой в руках. Потому она ответила на эту проблему готовым решением, которым располагала – военным крестовым походом, который в течение предыдущих ста лет против сарацин с Востока или Испании, стал для нее привычным, а для христианского рыцарства был возведен в ранг обычая. К тому же, в конце концов, в ее недрах зародилось новаторское движение, способное ходить по дорогам со Словом Божьим и состоящее из клира, немного лучше подготовленного к подобной пастырской деятельности. Правда, они бродили по землям, разоренным войной, прочесываемой военными отрядами, и пользуясь помощью и защитой употребляющих принуждение властей. И если послания этих клириков было воспринято, то теперь трудно понять, что же стало решающим аргументом: убеждение или сила. Однако, это послание было услышано, и тоже породило в свою очередь, в сердце христианского народа, как и в своих собственных недрах, новые движения и новые семена диссидентства. В XIV веке Инквизиция уничтожила окситанский катаризм, но, несмотря на новые проповеди нищенствующих орденов, появились францисканцы-спиритуалы, бегины и бегинки, апостолики, затем гуситы, и всегда вальденсы, отражая внутренние противоречия католического христианства и его вечные мутации.
 
ХVI
 
ОГНЁМ, МЕЧОМ И ПРОЦЕДУРАМИ: ВОЙНА И ЗАВОЕВАНИЯ
 
Общее мнение состоит в том, что крестовый поход против альбигойцев был простым религиозным предлогом для завоевательной войны, порожденной аппетитами северных баронов, крупных клириков и даже короля Франции, их жаждой захватить богатые и процветающие окситанские земли, любовью грубых французских сеньоров к наживе и тонкими расчетами власть имущих. Это – грубая и преувеличенная карикатура, лживая во всех смыслах. Эта война не была простым следствием алчности и жадности, помноженных на нетолерантность. Действительность, разумеется, была бесконечно более сложной.
Средневековая Франция на север от Луары была не менее богатой и не менее процветающей, и даже не менее культурной, чем основные территории окситанского языка, как уже в ту эпоху называли Окситанию (in partibus lingue occitanice, в этой земле языка ок…) Разумеется, существовали нюансы и культурные особенности этих цивилизаций. Но ничего подобного, чтобы оправдать фундаментальную ненависть между некими двумя несовместимыми типами, не существовало. Когда Бушар де Марли, знаменитый сеньор Иль-де-Франс, товарищ Монфора, попал в плен из-за превратностей войны и содержался в замке Кабарец, принадлежавшем Пьеру Роже и его брату Журдену – все они были людьми одного мира, рыцарями, носившими шелковые одеяния под кольчугами. Сир де Куси писал любовные песни. Кастелянку де Вержи любили как Фламенку. Кретьен де Труа придал Ланселоту, «лучшему рыцарю в мире», преувеличенно куртуазный облик – ради своей дамы он не поколебался ни подняться на повозку бесчестья, ни пройти по мосту, являвшемуся переброшенным через пропасть мечом. Потому следует учесть то, что если эти «грубые северные бароны» позволяли своим дамам наслаждаться подобной литературой, то это значит, что в основном обычаи в замках Шампани, Бургундии, Пуату, Вексена или Урпуа тоже сочетались с законами любви и юмора.
Война, к которой всё шло с 1200 года, была крестовым походом, священной войной, религиозной войной. Не стоит сомневаться в искренности ужаса, охватившего папу Иннокентия III, когда он понял, что целые куски христианского мира готовы выскользнуть из-под Римской гегемонии – именно в тот момент, когда император тоже выступил против него, или по крайней мере, делал вид, что выступает. Конечно же, Иннокентий III был папой во времена стремления институции Римской Церкви к «империализму», если мне вновь простят не очень подходящих и достаточно анахроничный термин (я уже осмелилась на этих страницах говорить о «предкапитализме»). Однако, это не мешало ему быть человеком веры, и если он все же решил воззвать к священной войне против князей христианской земли, то это далось ему не без труда. Ни одна миссия – легатов, контрпроповедей, запугивания, принуждения и репрессий, не дала результата, на который он надеялся. На трех крупных территориях, причем не самых бедных, ересь придала дополнительный аргумент яростному и распространенному антиклерикализму местных сеньоров: права Церкви высмеивались, нарушались, отнимались, церковная десятина не поступала в церковную казну, а самое главное, эта ересь претендовала на то, чтобы организоваться в контр-Церковь, и ее проповедники знали Евангелие лучше, чем большинство католических клириков. Чтобы противостоять им в окружении поддерживающего их общества, не было никакой возможности с помощью клира, аргументы которого не были приспособлены к дискуссии, а практика которого, от приходского ректора до цистерианского прелата, не соответствовало евангельским требованиям, популярным среди народа.
Если папа Иннокентий III призвал к крестовому походу против крупных феодалов, отказавшихся бороться с ересью на собственных землях, то это на самом деле было потому, что он не видел другой возможности защитить свою Церковь, Церковь католическую, апостольскую и Римскую, от большой опасности. Не менее ясно, что на его призыв откликнулись бароны, которые, взяв крест, видели в этой экспедиции заодно и обогатиться – но в какой пропорции? Однако, война, которая разразилась, была все же священной войной, войной с религиозной мотивацией, целью которой было защитить святую Веру.
Разумеется, поскольку мы имеем возможность перенестись через время, можно констатировать, что война всегда является только военными действиями, а средства войны всегда приводят только к военным результатам: нужно нечто большее, чем война, чтобы искоренить веру, и папство изобрело для этого другие инструменты и механизмы. Иннокентий III еще не понимал, на этом переломе XII-XIII веков, что будущее его Церкви подобно будущему Церкви Добрых Христиан, которую он собирался уничтожить, и что придут новые люди, к примеру, Лионские Бедные, Франциск Ассизский или Доминик де Гусман. Нет сомнений, что вряд ли он предвидел, что через несколько десятилетий, король Франции, который, в 1209 году остерегался скомпрометировать себя подобным мероприятием, решит фактически воспользоваться плодами «примирения этой земли с верой». Аннексия земель виконтов Тренкавель и графа Тулузского французской короной не замышлялась преднамеренно ни Иннокентием III в 1209 году, ни Симоном де Монфором в 1215 году.
 
КРЕСТОВЫЙ ПОХОД 1209 ГОДА
 
Тем не менее, еще когда Иннокентий III не призывал к крестовому походу, он побуждал к подобной интервенции на объятых ересью землях Филиппа Августа, и потому в 1204 году он писал об этом королю Франции:
 
«Конфискуйте имущество графов, баронов и граждан, не желающих искоренять ересь на своих землях или осмеливающихся поддерживать ее. Не медлите с тем, чтобы полностью присоединить их земли к королевскому домену…»
 
Но надежды папы быстро погасли, потому что он никогда не получил ответа от такого искусного политика, которым был Филипп Август. Еще в марте 1208 года, сразу же после убийства своего легата, Пьера из Кастельно, в Сен-Жиле, как говорили, людьми графа Тулузского, Иннокентий III торжественно отлучил Раймона VI и объявил его земли «законной добычей». Это был прямой призыв к крестовому походу, адресованный королю Франции, а также всем графам, баронам и рыцарям королевства. Филипп Август, наконец, ответил, но сухо: он напомнил папе, что ему одному, сюзерену графа Тулузского, принадлежит легитимное право объявлять законной добычей и призывать к священной войне на земли своего вассала. В течение многих месяцев он блокировал все возможности крестового похода и запрещал французским баронам в нем участвовать. И только под конец 1208 года, измученный своими вассалами, желавшими воспользоваться такими выгодными возможностями, король согласился разрешить герцогу Бургундскому и графу Неверскому участвовать в крестовом походе. Сам он ограничился тем, что наблюдал за событиями издалека, остерегаясь компрометировать себя, ввязываясь в серьезные и политически значительные предприятия, как чистка в рядах высшего клира, который ограничивал возможности папы действовать в охваченных ересью землях.
Итак, под критическим взором короля Франции огромная армия крестоносцев двинулась на юг, вдоль долины Роны, весной 1209 года под командованием папского легата Арнода Амори, аббата Сито, бывшего неудачного антикатарского полемиста. Раймон VI Тулузский, чтобы избежать худшего, предпочел продемонстрировать свою покорность Риму, сам предстал перед крестоносцами в Сен-Жиль и публично подверг себя унижению, чтобы искупить убийство легата Петра из Кастельно. Более того, он поклялся сам изгнать еретиков из своих владений и даже попросил о том, чтобы лично взять крест… Потому, внезапно, граф Тулузский оказался под прямым протекторатом Святого Престола, как и все лены и владения крестоносцев. У легата не осталось иного выбора, кроме как повернуть крестоносную армию против земель Раймона Роже Тренкавеля, еще одного защитника еретиков, который даже и не собирался подвергать себя процедуре, через которую пришлось пройти его дяде Раймону VI. Всё выглядело так, как если бы папский легат, Арнод Амори, аббат Сито, в меньшей степени разделял ужас понтифика, пытавшегося разрешить любыми средствами проблему катаров, чем удовлетворял свои воинственные страсти и алчность.
В течение двух месяцев, в июле и августе 1209 года, при пассивном соучастии графа Тулузского, который носил крест на груди, но не участвовал в событиях в качестве военного, пали Безье и Каркассон. Население объял ужас после истребления всего населения Безье, преимущественно католического, и ошеломление, когда юный виконт Тренкавель, был предательски взят в плен во время попытки переговоров, брошен в подвалы собственного города и быстро там уморен, после чего был провозглашен лишенным всех своих земель и титулов во имя Церкви. Предводители крестоносцев, граф Неверский и герцог Бургундский, несколько удивленные быстротой и размахом этих событий, и немного озабоченные тем, чтобы не быть слишком скомпрометированными перед Филиппом Августом участием в сомнительных операциях, легко позволили менее богатому и более амбициозному французскому сеньору занять вакантную должность виконта Каркассона. Теперь, наконец, были расставлены точки над і: Симон де Монфор отныне стал предводителем крестового похода под чрезвычайным духовным руководством аббата Сито.
Под конец года Монфор практически завоевал все владения Тренкавеля, покорив Монреаль, Фанжу, Лаурак, Сайссак, Кастр и юг Альбижуа; совершенные и верующие бежали в Тулузу, в Мирпуа, в Монсегюр, или даже не столь далеко, под защиту трех цитаделей вассалов Тренкавеля, которые еще держались: Минерва, Термез, Кабарец. На следующее лето Минерва и Термез пали, став жертвой длительных осад, града каменных ядер и пересохших источников; опять массовые убийства и массовые костры. Пьер Роже де Кабарет ведет переговоры о сдаче.
Раймон VI не сумел надолго охранить свои земли от ужасов войны: под первым же предлогом он был вновь отлучен от Церкви, и на третий год крестоносная армия ринулась на земли графа Тулузского. Весной 1211 года первой мишенью солдат Монфора и Церкви стал Лавор; Лавор, бывший первым престолом катарских епископов Тулузэ, город-замок Жеральды, дочери совершенной Бланши, которую пришел защищать ее брат Аймери де Монреаль с рыцарями-фаидитами из Каркасе. После взятия города, убийства хозяйки замка, казни всех рыцарей и костра, на котором погибло четыре сотни совершенных, мужчин и женщин, Монфор осмелился явиться со своим войском к стенам Тулузы, но выдержал там не более пятнадцати дней. Понадобилось два года нерешительных военных действий, пока граф Тулузский, граф де Фуа и граф Комминж объединили свои силы, но Монфор медленно и последовательно завоевывал Керси, Аженэ, делал вылазки в графство Фуа, Коммингов, Кузеран, подавлял восстания в Лаурагэ и Альбижуа.
Решающим стал 1213 год. Раймон де Мираваль, трубадур, выразил это в воззвании всей Тулузы, графа и консулов, к адресату, который символизировал для него последнюю надежду в противостоянии папской воле: королю Педро II Арагонскому, Педро-Католику, одержавшему победу над сарацинами при Лас Навас де Толоса, брату графини Элеоноры Тулузской, сюзерену виконтов Тренкавелей, который только через восемнадцать месяцев интенсивного давления со стороны папы согласился принять оммаж нового виконта Каркассона, Симона де Монфора. Педро Арагонский вступил в Тулузу 27 января 1213 года, и все, Раймон VI и его сын, консулы, граф де Фуа, граф Комминж, принесли ему оммаж. Как король Арагонский и граф Барселонский, Педро отныне стал сюзереном всех северо-пиренейских графств, на которые уже давно французский король не имел средств предъявлять свои права. Теперь все объединенные силы Южных князей могли положить конец войне… «а дамы и возлюбленные вернуть себе радость любви, которую они утратили.»
13 сентября 1213 года в долине Мюре, к югу от Тулузы, крестоносная армия одержала победу над армией коалиции, значительно превышавшей ее по численности. Сам Педро Арагонский был убит. Монфор занял Тулузу.
В ноябре 1215 года Латеранский Собор официально лишил Раймона VI всех его прав, и объявил Симона де Монфора графом Тулузским, как он уже был объявлен виконтом Каркассона, Безье, Альби… И тогда военный предводитель крестового похода и его духовный предводитель, Арнод Амори, аббат Сито, не поделили графство Нарбоннское, принадлежавшее Тулузе. Они из-за этого рассорились, и духовный предводитель отлучил военного предводителя. Однако, король Франции в 1216 году принял от Монфора оммаж за завоеванные территории, легитимизировав таким образом все, что он совершил.
 
И ТОГДА ГРАФ ВСТУПИЛ ПОД АРОЧНЫЕ СВОДЫ
 
В то же самое время, в 1216 году, когда Монфор склонялся перед королем Франции, «юный граф», Раймон, сын Раймона VI, взял Бокер. Тулуза восстала. Епископ Фулько подстрекал Монфора стереть город с лица земли. Монфор ограничился тем, что обложил тулузцев тяжелыми штрафами и срыл укрепления: но в сентябре 1217 года Раймон VI сам вступил в город, с войсками де Коммингов и де Фуа…
E cant lo comte s’en intra per los portals voltitz
Ladoncs i venc lo pobles, lo maier e.l petitz…
 
«И когда граф вступил под арочные своды, говорится в Песне о крестовом походе, весь народ бросился к нему, великие и малые/ бароны и дамы, женщины и их мужья/ становились перед ним на колени и покрывали поцелуями его одежды/ его ступни и ноги, руки и ладони./ Со слезами радости он принимал их радость/ибо радость, которая наступила, принесла цветы и всходы/ и каждый говорил другому: отныне Иисус Христос с нами/ и утренняя звезда, звезда, возвещающая нам рассвет/ ибо вот наш господин, которого мы было утратили/ тогда Награда и Паратге, погребенные было,/ вновь воскреснут…»
 
И каждый схватил палку, камень или нож, чтобы изгнать французов вон из Тулузы. Апогеем народного восстания, воодушевленного Раймоном – юный граф, одержав победу в Провансе, присоединился к своему отцу в городе – стала смерть Монфора, наступившая на десятый месяц осады Тулузы, 25 июня 1218 года. Напрасно сын короля Франции, принц Людовик, пришел помогать сыну Монфора, Амори: было взято Мармандэ, а его население вырезано, как десять лет назад население Безье, но Тулуза не сдалась.
Началась окситанская реконкиста: один за другим, замки и бурги, вновь признавали своих законных владельцев; и постепенно там вновь селились совершенные, мужчины и женщины. В 1224 году, Амори де Монфор, полностью деморализованный, передал все свои права на Южные земли королю Франции Людовику VIII. Тем временем, катарская Церковь сумела восстановиться после массовых костров. Открывались новые религиозные дома. В 1226 году Собор в Пиоссе создал новую катарскую Церковь, Церковь Разес, несмотря на начавшийся королевский крестовый поход. Людовик VIII не собирался упускать подвернувшийся шанс: это была уже совсем другая ситуация, чем в 1209 году. Гонорий III, разумеется, вновь отлучил графа Тулузского, Раймона VII и совсем юного виконта Тренкавеля, и с 1226 по 1228 год, крестовый поход, возглавляемый королем Франции, практически опустошил земли, едва восстановившиеся после пятнадцати лет войны. Несмотря на очаги яростного сопротивления и решимость «юных фаидитов», сыновей побежденных в 1209-1211 гг., сыновей совершенных, новые массовые убийства мирного населения и новые костры сломили всю волю к сопротивлению.
 
ПАРИЖСКИЙ ТРАКТАТ И ТОЧКА НЕВОЗВРАЩЕНИЯ
 
12 апреля 1229 года в Париже, на паперти Нотр-Дам, Раймон VII торжественно вручил регентше Бланш Кастильской и молодому королю Людовику IX (будущему Людовику Святому) трактат, который он подписал в Мо тремя месяцами ранее. Так была достигнута точка невозвращения. Конечно, Раймон VII номинально и фактически оставался графом Тулузским, и за ним сохранялись его владения в Верхнем Лангедоке (епархия Тулузы), Аженэ, Руэрге и Керси, а французской короне отходили только его владения в Нижнем Лангедоке: Бокер и Ним, а также сеньория Мирпуа. Однако, политическая карта между Роной и Гасконью сильно изменилась за прошедшие двадцать лет: если владения графа де Фуа остались нетронутыми, то виконтств Тренкавель больше не существовало, они полностью были присоединены к владениям короля Франции и сделались его сенешальствами. Графство Тулузское уменьшилось в размерах: Нижний Лангедок стал королевским, маркизат Прованс перешел в папские владения, а сеньория Мирпуа была отдана господам де Леви, бывшим товарищам де Монфора, но являвшихся непосредственными вассалами короля Франции. Разумеется, за оставшийся ему тулузский двор, Раймон VII должен был принести оммаж и клятву верности французской короне.
Однако, то, что Раймон VII пообещал в Париже, выходило далеко за рамки подготовительного документа в Мо, оговоренного заранее: была ли это ложь, беспринципность, непонимание, бессилие, уныние? В любом случае, обещания, данные в Париже в добавок к документу в Мо, подготовили непоправимое: Раймон VII самым торжественным образом, так же, как и формально, пообещал не только не поддерживать больше еретиков на своих землях, но преследовать их, уважать имущество, права и приговоры Церкви, и даже совершить личное паломничество в Святую Землю, но он еще и обязался санкционировать своим поручительством систему доносительства и первое полицейское сотрудничество между светскими и духовными властями в этой области:
 
«Мы обещаем без промедления совершать правосудие над лицами, признанными еретиками, и что наши бальи будут неустанно разыскивать их, не щадя своих сил; что с тем же рвением будет проводиться розыск возможных еретиков, их верующих, пособников и укрывателей, согласно указаниям, данным по этому поводу сеньором легатом. И чтобы лучше и легче их выявлять, мы обещаем чеканить две марки серебром в течение двух лет, и по прошествии этого периода давать марку каждому человеку, который поможет арестовать еретика…»
 
Кроме перспектив полицейской борьбы против ересей, в качестве первого этапа образования Инквизиции, граф Тулузский также был вовлечен в финансирование из собственных средств открытия и и содержания Тулузского университета, основным предметом которого была теология, долженствующая внести вклад в пастырскую деятельность, что являлось вторым этапом католической реконкисты.
И, наконец, в Париже, еще более, чем в Мо, Раймон VII еще больше вовлек себя в безвыходную ситуацию, приведшую в итоге к поглощению графства Тулузского французским королевством. Он обещал выдать свою единственную дочь Жанну за одного из братьев короля и обязался не передавать тулузское наследство никаким другим детям, которые могли бы у него появиться, в любом случае сохраняя это наследство за братом короля или его наследниками, или же за королем Франции, если Жанна и ее муж умрут без наследников. И в самом деле, Жанна Тулузская вышла замуж за Альфонса де Пуатье, младшего брата Людовика Святого. До конца своей жизни Раймон VII изо всех сил пытался обойти или нарушить необратимые условия договора, возложенные на него в Мо и Париже, и которые, возможно несколько легкомысленно, он считал неоднозначными. Но ему так этого и не удалось сделать.
 
ПРОРЫВ ФАИДИТОВ
 
Крестовый поход был завершен. Священная война, война с религиозной мотивацией, война, развязанная религиозными людьми, война, когда христианским воинам Римская Церковь обещала обеспечить их спасение отпущением грехов заранее, была всего лишь войной. После ряда военных операций она завершилась, как и всякий вооруженный конфликт, соглашением. Как и все войны, она изменила границы. Наиболее эффективной эта война была в следующем: виконтства Тренкавель и Восточный Лангедок стали королевскими сенешальствами Бокер-Ним и Каркассон; графство Тулузское переходило по наследству к Капетингам. Но никакого религиозного результата. В 1229 году, во время подписания мира, катарская Церковь, пережившая массовые костры, была спаяна еще более ревностным союзом между верующими и совершенными, между семьями верующих; молчанием убежищ, памятью ужасов и надежд; и ее новый духовный порыв вовсе не ослабел. Меч редко бывает эффективным средством для убийства веры. Однако исчезли многие линьяжи. Сама Церковь на огромных массовых кострах потеряла более тысячи Добрых Христиан, среди которых была и часть иерархии. Но динамика роста Церкви не сократилась, и за несколько лет мира в Окситании, предшествующих военному вмешательству короля Франции, беженцы вернулись в города-замки Лаурагэ и Альбижуа, фаидиты отстроили свои стены и башни, а катарская Церковь вновь структурировалась с помощью таких известных деятелей, как Гвиберт де Кастр. Собор в Пиоссе, создавший новое епископство Разес, состоялся в том же году, когда погиб на костре епископ Каркасе, Пьер Изарн, в Конес, то есть в 1226 году. И это тоже было началом необратимого процесса: вступление в игру Людовика VIII и королевский крестовый поход 1226-1228 гг. были теми семенами, из которых взошли всходы логического конца этой истории. Войны между феодальными армиями, между рыцарями, завершились в итоге, в пользу окситанских баронов, а Церковь, мотивировавшая военную агрессию, ничего не выиграла в религиозном плане. А вот вступление в войну короля Франции, Капетинга, освященного в Сен-Дени, харизматического короля, старшего сына Церкви, персонажа, имевшего в XIII веке такой священный авторитет, который и не снился английскому или датскому королям, вызвало глубокий шок.
Капитуляция Раймона VII в Мо-Париже в 1229 году полностью изменило всю картину: отныне Тренкавели становились исключительно фаидитами, а катарская Церковь неминуемо должна была уйти в подполье. Даже в землях, временно остававшихся под графом тулузским, Римская Церковь получила свободу действий и репрессий, поскольку имела поддержку светской власти. Была образована Инквизиция, и стала прочесывать местность, организовывая следствие и заводя реестры, чтобы обезглавить катаризм и его пастырей. Начиная с теологических школ нового Тулузского университета, доверенного новому доминиканскому ордену, репрессии и обращения в католицизм шли рука об руку. Семьи верующих, разрушенные войной, скрывались в Монсегюре или цитаделях земли Саулт. Совершенные, мужчины и женщины, вели подпольную жизнь, в укрытиях и опасности доносов, мужественно продолжая нести Слово Христово и утешение.
Раймон VII все продолжал выдумывать средства, строить планы и проекты, как матримониальные, так и военные, чтобы сбросить, силой или хитростью, дьявольское иго Парижского трактата. У Раймона Тренкавеля терпения не хватило.
Летом 1240 года сын виконта Раймона Роже Тренкавеля, убитого в 1209 году, выросший в арагонском изгнании, вернувшийся на несколько лет в свой город Каркассон между 1224 и 1229 гг., затем вновь лишенный имущества, и вновь вынужденный бежать, перешел Пиренеи со всеми «молодыми фаидитами» второго поколения – Оливье де Термез, Пьер де Мазеролль, Пьер Роже де Кабарет, Пьер де Фенуийет, Жордан де Сайссак, Жерод и Бернар От де Ниорт, Гийом де Лаилль… Всё сенешальство Каркассон восстало при их приближении. Однако Тренкавель не смог взять самого города, обороняемого королевским сенешалем Гийомом дез Орме, который он осаждал два месяца. В октябре прибыло подкрепление – армия под предводительством Людовика Святого: Раймону Тренкавелю и его фаидитам пришлось снять осаду и самим укрыться в Монреале, в свою очередь осажденном королевской армией. Неспособные сломить сопротивления восставших, королевские офицеры стали вести с ними переговоры, и, наконец. Заключили почетный мир, позволивший тем уйти обратно за Пиренеи с армией и имуществом.
В бывших владениях Тренкавелей, жители городов, в окружении французской администрации и солдат, под присмотром агентов Инквизиции, не имели другого выхода, кроме как держать дулю в кармане, и, оставаясь добрыми верующими, обращать свой взгляд к далекой линии Пиренеев.
 
ПОСЛЕДНЕЕ ПОРАЖЕНИЕ ГРАФА
 
Отныне все события стали разворачиваться очень быстро. Французская корона поняла, что опасность была всегда, только укрывалась, а Римская Церковь поняла, что катаризм и партизанщина спаяны теперь одной волей. Со своей стороны, граф Тулузский знал, что отчаянно играет последними картами. В 1240 году он воздерживался от действий. Ему было хорошо известно, что единственным шансом победить короля Франции является организация широкомасштабного вооруженного наступления, а не спонтанная революция лишенных имущества рыцарей. В 1240 году он мог рассчитывать только на свои собственные силы, чрезвычайно ограниченные в результате трактата 1229 года, финансовые положения которого опустошили его казну. Вот почему он не пришел на помощь восстанию фаидитов. В 1242 году он был готов действовать. Но ответ французской короны был сокрушителен.
Цель Раймона была тройной: еще раз жениться, несмотря на придирки понтифика – папство делало все возможное, чтобы воспрепятствовать его поискам подходящих невест – в явной надежде дать жизнь другому наследнику, чем бедная Жоанна, вышедшая замуж во Франции; Плести против капетингского короля международные союзы, достаточно мощные, чтобы нанести французской короне военное поражение; и, наконец, поднять страну на восстание против франко-клерикальной оккупации – это последнее, разумеется, было наименее трудным.
В 1241 году он вступил в союз с графом де Ла Марш, Гуго де Лузеньян, породненного с королевской семьей Англии, и который обещал ему выдать за него свою дочь. Южные князья тоже обещали ему свою поддержку: король Арагона, Раймон Тренкавель и его вассалы в изгнании, затем граф де Фуа, граф де Комменж, король Кастилии, король Наварры, и возглавил всю эту коалицию король Англии Генрих III. Разумеется, война должна была быть поддержана народным восстанием: граф Тулузский мог рассчитывать на мелкую катарскую знать, рыцарей – сыновей совершенных, из линьяжей Фанжу, Ма-Сен-Пуэль, Лаурагэ; беженцев Монсегюра, верующих рыцарей, которые могли стать вдохновителями этого восстания. По сигналу Раймона VII под конец мая 1242 года, отряд фаидитов, рыцарей и сержантов, выехал из Монсегюра: Пьер Роже де Мирпуа, Гийом де Лаилль, Бернар де Сен-Мартен, Жорданет дю Ма, братья дю Конгост, братья де Массабрак, Брезильяк де Каильявель и другие, встретились в Гайя-ля-Сельве с Пьером де Мазеролль, другими рыцарями и другими вооруженными людьми. Свою цель они тщательно определили в Монсегюре за несколько дней до того. Согласно плану Раймона д’Альфаро, бальи Раймона VII, этой целью был Авиньонет в Лаурагэ.
В Авиньонет уже некоторое время находился инквизиторский трибунал во главе с доминиканцем Гийомом Арнодом и францисканцем Этьеном де Сен-Тьибери, архидиаконом Раймоном Эскрибе и всей их бюрократией, которая в то время на широкую ногу вела следственные дела в Лаурагэ. Ночью в город ворвались рыцари из Монсегюра с людьми Раймона д’Альфаро, инквизиторы и их свита были убиты, а их реестры, в которых было столько имен, фальшивых признаний, настоящих доносов, обещаний и вынужденных отречений, реестры, грозившие тюрьмой, мучениями, конфискациями и смертью, были уничтожены. Раймон VII не мог вообразить себе лучшего сигнала к восстанию.
Два года спустя, в Кастельсарацин, Жан Видаль, местный житель, так вспоминал об этих событиях преемникам убитых инквизиторов:
 
«Когда стало известно о смерти брата Гийома Арнода и его товарищей, я видел, как Гийом Форе из Пеш-Эрмье, Понс де Монмират, Гийом Одеберт и Гийом Фаргу очень радуются смерти этих братьев. В тот же день, когда Этьен Мазелье прибыл из Мойссак, то Гийом Одеберт, увидев его на улице Кастельсарацин, сказал ему: «Хотите послушать хорошую песенку?... Frere Guillaume, cogot, es escogotatz e pessejatz!» (Брату Гийому, рогоносцу, отпилили рога и разрезали на кусочки!) Тогда Этьен ответил: «Да, какая хорошая песенка! И разорвали эти проклятые реестры!»

«Я слышал однажды, как Гийом Форе из Пеш-Эрмье сказал мне, после смерти брата Гийома Арнода: «Ну погодите теперь, вы, католики, бешеные лицемеры! Мы были слепы, но теперь мы вновь хорошо видим, и теперь мы понимаем, что нужно вас остерегаться!»…»
 
Этот символический удар сделал свое дело, и страна восстала, в то время, как Раймон VII выступил против французского сенешаля, находившегося в Каркассоне. Явился и Раймон Тренкавель со всеми фаидитами из Каркассе, освободил бывшее виконтство Минервуа, Корбьер, Разес и Монтань Нуар, как и сеньорию де Мирпуа, которую он потерял в 1229 году. С народной поддержкой, его кампания была молниеносной: 8 августа граф Тулузский вступил в Нарбонну.
К несчастью для него, могущественные союзники, которых он приобрел, оказались неспособны противостоять мощи французской армии. Они атаковали беспорядочно, предоставив королевским войскам достаточно времени, чтобы укрепиться и достичь стратегических регионов Аквитании и Западных Марок: король Англии был побежден в Таиллебурге 20 июля, Гуго де Лузеньян и его вассалы, осажденные в Фонтенэ, запросили мира. Понемногу, все союзники графа Тулузского, деморализованные и обработанные королевской дипломатией, оставили его, в частности, граф де Фуа сделал это осенью 1242 года, несмотря на то, что весна была такой многообещающей.
В январе 1243 года Раймон VII подписал в Лоррес во Франции капитуляцию, возобновлявшую положения трактата 1229 года. К тому же, он, разумеется, обещал регентше Бланш Кастильской вновь обеспечить свободу рук инквизиторским процедурам на всех своих землях и всячески им содействовать.
Теперь граф де Роже де Фуа был на стороне французской короны. В Каркассоне французский сенешаль Умберт де Божо вновь расселил свой гарнизон и установил свою администрацию. Раймон Тулузский, еще более изолированный, чем обычно, не имел больше возможности ни противостоять действиям армии и Церкви на своих землях, ни найти способа вырвать свое графство из неумолимых французских объятий. В Монсегюре, вся катарская иерархия, не бежавшая в Ломбардию, все семьи совершенных и фаидитов, не находящиеся в Арагоне, сформировали последнее ядро сопротивления под непосредственным сюзеренитетом графа Тулузского. Бланш Кастильская не рассчитывала на помощь последнего в уничтожении этого очага и на «обезглавливание гидры». В 1244 году французская армия после долгой осады взяла Монсегюр и отправила на костер 210 совершенных, которые жили своей верой на вершине горы вместе с епископами Тулузэ и Разес под защитой своих братьев, сыновей, друзей и родственников.
В 1246 году Раймон Тренкавель передал все свои права Людовику IX и, в 1247 году, в Париже, сломал в присутствии короля свою печать виконта Безье и Каркассона. Сыновья великих фаидитов понемногу были преданы забвению, оставшись в Арагоне, а некоторые даже пробовали просить у королевских властей остатки своего наследства, что им не очень удавалось, потому что семьи французской знати уже завладели их землями и их правами, за исключением разве что их слишком бедных башен. Некоторые из этих фаидитов понравились Людовику Святому, как например, «великий фаидит» Оливье де Термез, который выступал на стороне короля Арагонского во время завоевания Майорки, но ушел в крестовый поход с королем Франции и добился его дружбы. Последним, кто оказывал сопротивление, был его товарищ Шабер де Барбейра, возможно, его родственник, владевший Керибюсом еще десять лет после падения Монсегюра. Именно благодаря Керибюсу, еще некоторое время Пьер Парейре, один из последних иерархов окситанского катаризма, избегая костра и отказавшись от бегства, мог исполнять свою роль диакона Фенуийиде.
В 1254 году, вернувшись из крестового похода в сопровождении Оливье де Тремез, которому вернули замок Агилар, Людовик Святой вновь обязал сенешаля Каркассона, Пьера д’Отеуй, взять Кербюс с помощью архиепископа Нарбоннского. После короткой осады в 1255 году, Шабер де Барбейра сдал цитадель королю при мало известных обстоятельствах, причем Оливье де Термез играл там неясную роль (некоторые акты упоминают о «войне» между Шабером и Оливье). Неизвестно, что случилось с гарнизоном и катарами, которые нашли там убежище. Шабер де Барбейра удалился в арагонскую ссылку и в 1257 году передал королю Жаку свои права на Фенуийиде. Что до Оливье де Термез, то он, влезши в долги из-за военных расходов, мало по малу продавал Людовику Святому все, что он вернул ему из его владений в Терменез. Теперь его жизнь состояла только из крестовых походов в Святую Землю на службе у королей Франции.
В 1249 году Раймон VII Тулузский умер, не оставив иного наследника, кроме дочери Жанны. После 1271 года, когда эта супружеская пара, соединившаяся после трактата в Мо, Альфонс де Пуатье и тулузская наследница, тоже умерли, с интервалом в несколько недель, графство совершенно естественно перешло в королевский домен. Подпольный катаризм больше не мог пользоваться ни поддержкой великих князей, ни верностью мелких сельских линьяжей, уничтоженных войной.
 
ХVII
 
ОГНЁМ, МЕЧОМ И ПРОЦЕДУРАМИ: ПАСТЫРСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ И РЕПРЕССИИ
 
Против катаризма, который укоренился в сердце окситанского общества, Римская Церковь не могла использовать как оружие настоящую пастырскую деятельность, последовательные и систематические проповеди. Она только посылала отдельные миссии, ограниченные пространством и временем, и преимущественно состоящие из цистерианских легатов – проповедников, действовавших в силу папского мандата и при поддержке властей придержащих. Состоялось несколько принудительных акций: унижение Пьера Морана в Тулузе должно было особо подействовать на воображение. До начала XIII века не было никаких настоящих евангелизаторских  действий, и нет сомнений, что диссидентский евангелизм успешно пользовался сложившейся ситуацией.
Наоборот, конец XII столетия знаменовался последовательными этапами организации репрессий и принуждения, при сотрудничестве духовных и светских властей: уже в 1179 году на Латеранском Соборе Александр III призвал верных Христу поднять оружие против еретиков; Веронские Декреталии 1184 года – соглашения между папством и императором Фридрихом Барбароссой (папа и император объединили свои усилия и политику, что было весьма необычным делом!) – создали предварительные юридические основания для принуждения: Луций III и Фридрих договорились, что убежденные еретики должны быть преданы в руки светской власти; что епископы должны проводить особую инспекцию своих епархий и регулярно выслушивать доносы; что светские власти должны поддерживать и приводить в исполнение церковные приговоры.
Таким образом, возникли все ментальные предпосылки, которые сделали возможными не только крестовый поход в христианские земли, но и возникновение бюрократической институции Инквизиции.
Однако, на Латеранском Соборе в 1179 году во всей своей евангельской бедности предстали лионские вальденсы, просившие права проповедовать. Но в Вероне в 1184 году вальденское движение, этот религиозный всплеск, выбросивший на дороги в порыве веры мужчин и женщин, искавших Христа не в кафедральных соборах, официально было объявлено еретическим. Через несколько лет папство начало думать о том, чтобы заняться позитивными действиями «убеждения» еретиков в связи с прекрасной добровольной инициативой…
 
УПУЩЕННЫЙ ШАНС ДОМИНИКА
 
Между 1204 и 1206 годами забрезжила новая надежда: в 1204 году в Каркассоне состоялся диспут между катарами и католиками на традиционный манер, который ничем не окончился. На стороне Римской Церкви были цистерианские легаты, имевшие мандат на этот диспут, Пьер из Кастельно и Рауль из Фонфруад. В 1206 году те же легаты в унынии жили, восстанавливая моральные силы в очень католическом Монпелье, и тут встретили епископа Осма, Диего, и его товарища Доменика де Гусмана, двух испанцев, возвращавшихся из путешествия на Север Европы, где они исполняли миссию Ватикана. Клирики, и даже представители иерархии, как в случае Диего из Осмы, имели ли они разрешение от Иннокентия III опробовать новые методы? Как бы там ни было, они убедили легатов принять более непосредственную манеру проповедей против еретиков в облике людей Евангелия, а не представителей даже духовной власти:
 
«Они предстали в смирении, идя босиком, без золота и серебра… чтобы они не делали, во всем они подражали образцу апостолов…»
 
 Хронист Пьер де Во де Серней описал Доминика и его первых товарищей, проповедников свидетельством, а не властью, бродячих и нищенствующих, словами, которые удивительно напоминают образ вадбденсов, встреченных Уолтером Мэпом на Латеранском Соборе в 1179 году. Когда оба цистерианских легата решили следовать за Диего и Домиником на их новых путях, противостоя катарским проповедникам «на их территории», это открыло Римской Церкви перспективы будущего и надежды. Во второй половине 1206 года они вместе выступали на диспутах в Сервиан и Верфей, а их предприятие было официально поддержано Иннокентием III. До 1209 года, пока война не прервала этого процесса, они ходили, проповедовали и спорили с дуалистическими христианами и их верующими. Пьер де Кастельно, который не был мирным человеком, и в 1208 году был убит, был быстро заменен дюжиной цистерианцев, которые тоже ходили и проповедовали босиком.
Оригинальность и инициативы Диего и Доминика, по сравнению с инициативой лионских вальденсов, состояла в том, что они стремились проводить свою кампанию евангельских проповедей бедности в рамках официальных действий Римской иерархии против диссидентов-христиан и подчиняясь авторитету папы. Они были клириками, а не светскими людьми, требующими полномочий клириков. Франциск Ассизский в те же годы, хотя и решил никогда не выходить за рамки понтификального надзора, сам оставался, так долго, как только мог, простым светским человеком среди «братства» своих товарищей, наиболее смиренным из служителей Христовых, и до конца своих дней пытался не допустить «юридизма» орденских правил, которые могли исказить его евангельский порыв.
В то время, зимой 1206-1207 гг., Доминик основал возле Фанжу, прямо под носом города-замка, где обитали совершенные и любовные радости, на территории бывшей церкви святой Марии де Пруилль, разрушенной до основания, дом, предназначенный для катарских женщин, обратившихся под влиянием его проповедей. К нему сразу же присоединились Гийом Кларетт из Памье и его сестра Раймонда, которые передали новой фундации все свое имущество, а также чета Гаск из Виллесискл. Тем не менее, сам Доминик никогда не жил в еретическом гнезде, которым ему казалось Фанжу, пока туда не пришла армия крестоносцев в поисках катарской знати. Он ходил по стране вместе со своими компаньонами и добивался обращения. Нам известны как минимум четверо мужчин и восемь женщин, которые впоследствии вернулись к катарской вере, свидетельствуя в 1242-1246 гг перед Инквизицией о своем рецидиве: как На Сегура Видаль, из Ма, или Гильельма Ломбард, из Фанжу.
Кажется, что, по крайней мере, в публичных дебатах Доминик и его товарищи достигали обнадеживающих результатов: «сто пятьдесят катаров», как уверяет свидетель, обратились в результате диспута в Монреале, длившегося две недели в 1207 году.
В 1211 г. в Пруилль жило девятнадцать монахинь, известные нам едва по имени, за исключением Раймонды Кларет из Памье. Мы также знаем, что одна из этих монахинь была благородного происхождения: Рикарда, кастелянка де Барбейра.
Возможно, то, что разгорелась война, свидетельствовало об упущенном шансе Доминика. Было окончательно отдано предпочтение методам принуждения, а не методам убеждения, причем именно тогда, когда его пастырская деятельность едва начала приносить плоды. У него не осталось возможности показать триумф своей глубокой убежденности, что терпеливым, последовательным и всеобщим опровержением можно преодолеть теологические разногласия и диссидентство: 12-13 обращений за 2-3 года его миссионерства было недостаточным, чтобы убедить папу, пребывавшего в страхе и уверенного в том, что ересь можно уничтожить только силой. И это ввергло доминиканцев и францисканцев в авантюру, которая смогла разрушить послание Доминика и Франциска. Товарищи Франциска Ассизского по настоящему стали пастырским орденом только после смерти «Поверелло». Что до Доминика, то он получил исторический шанс умереть в 1221 году, задолго до основания Инквизиции. Однако, он стал основателем ордена, призванного к опровержению ереси и защите ортодоксии, который более непосредственно, чем францисканцы, впоследствии тоже вмешавшиеся в драку, сделался приводным ремнем Римской реконкисты на землях ереси.
 
НИЩЕНСТВУЮЩИЕ ОРДЕНА
 
Латеранский Собор 1215 года, посвященный лишению прав династий Тренкавель и Раймона де Сен-Жилль в Западном и Восточном Лангедоке в пользу Симона де Монфора и его наследников, фактически знаменовал, и на значительно более длительный срок, новое направление в жизни Римской Церкви: институонализация двух первых нищенствующих орденов, а именно более или менее одновременных инициатив кастильца Доминика де Гусмана и тосканского умбрийца Франциска Ассизского.
В 1215 году община, fraternitas Франциска и его товарищей не была еще по-настоящему религиозным орденом: но постепенно она им становилась и, в середине XIII века, клерикализовалась. Но уже в 1210 году образ жизни согласно модели апостольской бедности Франциска получил устное одобрение Иннокентия III. Эти кающиеся, светские и клирики, добровольно ушедшие на маргинез всякого общества, чтобы разделить судьбу парий – прокаженных! – не просили никакого права проповедовать, кроме как примером своей жизни, но простого признания евангелизма молитвы в полном самоотречении. Это движение внезапно разрослось и стало шириться с помощью энтузиастов, в Италии, но также во Франции, Англии, Германии. Отныне заговорили о братьях – и сестрах – миноритах.
В отличие от братьев Франциска, клириков или мирян, доминиканцы, товарищи, сформированные и сгруппировавшиеся вокруг Доминика на основе идеологической и теологической борьбы, в ходе непосредственных столкновений с христианскими диссидентами, знающими Святое Писание, были организованы в изначально религиозный орден с целью опровержения ереси, имея понтификальный мандат и поддержку властей -  местных епископов и гражданских властей, если те были не слишком норовисты. Всякий брат доминиканского ордена был по своей природе призван проповедовать: потому их и называли орденом «Братьев-Проповедников», так же, как францисканцев называли «братьями миноритами» в смысле, самыми бедными и смиренными среди служителей Христовых.
Братья-Проповедники Доминика обучались проповедям: чтобы с пользой убеждать христианский народ, доверившийся еретикам, мало было одного энтузиазма молодости и простого рвения. Как минимум одно из теологических установлений требует, чтобы генеральный капитул ордена не каждому брату давал право проповеди. С самого начала молодой доминиканский орден оттачивал теологические аргументы своей пастырской деятельности в университетах Парижа и Болоньи. Создание Тулузского университета в 1229 году как логическое следствие трактата в Мо-Париже, отвечало необходимости теологической и теоретической подготовки молодых доминиканцев, попытке реконкисты знанием, убеждением, основанным на четких аргументах из Писания. Инициатива Доминика в области природного призвания привела к теологическим исследованиям и организации ордена и милиции многочисленных проповедников, хорошо вооруженных интеллектуально. В год смерти святого Доминика, в 1221 году, папа Гонорий заявил, что «братья ордена Проповедников полностью посвящены евангелизации Словом Божьим».
Великая евангельская волна XII века, выплеснувшая в своем апогее вальденсов, мужчин и даже женщин, желавших следовать Христу и вести жизнь в абсолютной бедности, а также желавших свободно проповедовать Слово Божье, в случае Доминика обернулась оружием Слова, убеждениями-уговорами против еретиков. Но никогда идеал жизни в бедности, который он принял и возвел в ранг правила, не приобретал у Братьев-проповедников абсолютного и непримиримого характера, как у вальденсов или францисканцев. Франциск Ассизский, наоборот, в полном самоотречении братьев-миноритов, не владевших ничем, кроме рубахи и веревки, которой они препоясывались, предпочитал ценность молитвы и аскезы теологическим аргументам, к которым он всегда питал некоторое недоверие. Несмотря на это, между его братьями становилось все больше и больше клириков, и среди миноритов незадолго до его смерти вошло в привычку выбривать тонзуру – правило, дозволенное папой.
Однако, францисканцы тоже могли становиться проповедниками. Святой Франциск умер в 1226 году, а через несколько лет первые монастыри миноритов начали открываться в Окситании: в Арле, в Монпелье, Мирпуа, Тулузе, Лаворе, Кастре, потом в Нарбонне, Агд, Безье, Каркассоне. Теологи Парижского университета начали вступать в орден, клерикализировали его окончательно – мирян вытеснили в так называемый «третий орден» - но и повысили его интеллектуальный уровень, сделав его горнилом размышлений и аргументов. Под конец XIII века спиритуал Джакопоне да Тоди восклицал: О, проклятый Париж, разрушивший Ассизи! Он имел в виду представителей Сорбонны, погубивших и выхолостивших евангельский идеал, духовный и радостный порыв товарищей «Поверелло». Тем не менее, именно эти «новые философы» францисканцы, и особенно, выходцы из Лангедока, стали ядром духовного сопротивления от Пьера Дежана-Олею до Убертина Казальского…
Новый образ Церкви Римской, представленный ею после великого поворота 1210-1220 гг., видевших призвание Доминика и Франциска, отражал евангельскую модель, отбросившую в лагерь гетеродоксии столько христианских инициатив. Пастырская деятельность Проповедников, бедность миноритов в бургах и городах стала существенно подрывать достижения вальденсов и катаров: еретики не могли больше эксклюзивно претендовать на аутентичность христианской жизни. Но не стоит создавать лживых проблем, превращая Историю в роман и задавать вопрос, можно ли было проповедями, возражениями, примером, а также убеждением и аргументами восторжествовать над христианами-катарами без применения меча и костра. Историческим фактом является то, что сыны Доминика и сыны Франциска стали проводниками репрессий.
 
ИНКВИЗИЦИЯ
 
До 1230 года молодой доминиканский орден организовывал проповеди, начиная со своих первых гнезд: монастыря Пруилль и монастыря Сен-Ромен в Тулузе, при поддержке и под надзором епископов – Фулько Марсельского, а потом Раймона дю Фога. Создание университета дало им возможность привлечь магистра теологии, Роланда из Кремоны, который во всеобщем беспорядке встал на их сторону: в это самое время епископы проповедовали с кафедр о христианской добродетели доносительства на еретиков, а память о черных и белых братствах еще не угасла. В этот период, когда репрессии вводились всерьез и надолго и становились систематическими, политика диалога с еретиками была весьма трудной, и потому Братья-проповедники столкнулись с проблемами совести и внутренних противоречий, которые создание Инквизиции не могло не обострить.
Институция «Инквизиции» появилась в истории в 1231 году на германских землях, когда папство доверило уничтожение рейнских катаров Конраду Марбургский. В 1233 году в Окситании, Inquisitio heretice pravitatis, «следственная деятельность в области еретических извращений», была официально создана Григорием IX, и функции этого святого учреждения были доверены Братьям-проповедникам и братьям-миноритам.
Слово Инквизиция означает, собственно говоря, расследование. Процедура, проводимая настоящим трибуналом, с судьей, «сведущим» в каждом деле, допрашивающим свидетелей, вынужденных под присягой говорить правду о себе и других, представляла собой значительный прогресс по сравнению с практикой обычного права германского происхождения, состоящей из судов Божьих, ордалий, доказательств с помощью раскаленного железа и погружения в воду; а также по сравнению с коллективной истерией толпы или солдат и их «судами Линча», когда в огонь бросали просто диссидентов, других. Однако, она давала меньше гарантий обвиняемому, чем традиционная процедура Римского права accusatio, каравшая обвинителя, если он не мог доказать своих слов. Две первые попытки папства послать таких особых следователей окончились похожим образом: миссия доминиканцев Конрада Марбургского в Германии и Робера ле Бугра в Шампани в 1233 году знаменовались такими сценами ужаса и насилия, что первый инквизитор был убит, а второй лишен сана. В Окситании, территории обычного права романского происхождения, дела пошли иначе.
Когда в апреле 1233 года Григорий IX обратился к Южным прелатам и провинциалу доминиканцев в Тулузе с письмами, в которых он доверял Братьям-проповедникам всю власть вести следствие и вершить суд в области ереси, а светские власти, как епископы, так и гражданские власти должны были оказывать им обычную поддержку. В Тулузе доминиканский епископ Раймон дю Фога, естественно, поддержал Проповедников и их новые университеты, и даже заручился призрачным сотрудничеством графа Раймона VII, который, когда ему было нужно, через несколько лет после подписания Парижского трактата, демонстрировал некоторое рвение. Епископ и граф начали процесс против семьи Ниорт-Лаурак, и организовали охоту на еретиков в горах, закончившуюся арестом девятнадцати совершенных, среди которых был Паган, бывший сеньор Лабеседе.
Первыми инквизиторами были Пьер Сейлян из Тулузы, один из первых товарищей Доминика, и Гийом Арнод, юрист из Монпелье. Роланд из Кремоны стал их компетентным сотрудником. Появился и третий доминиканец: Арнод Каталан, из города Альби. Всё началось плохо: выкапывали трупы для сожжения, умирающую старую женщину, привязанную к ложу, бросили в огонь. 15 октября 1235 года тулузцы, объединившись и получив поддержку консулов, изгнали из города всех доминиканцев, начиная с их епископа. Подобные выступления против нетерпимых монахов были почти повсюду: в Нарбонне, в Альби – и мы уже видели, какое значение для населения Юга имела казнь двух инквизиторов, доминиканского и францисканского, вместе с их свитой в Авиньонет в 1242 году.
Ненавидимая, как институция в каком-то роде пришедшая в обозе оккупантов, прочесывающая страну так тщательно, что каждый крестьянин чувствовал себя подозреваемым, превратившая Церковь Добрых Христиан в подпольную Церковь, Инквизиция, тем не менее, разрасталась и понемногу реорганизовывалась. Она становилась все более бюрократической, все более систематической, а ее процедуры – все более отлаженными. Парадоксально, но в этой юридической области она пыталась доказать каждое свое действие, каждое обвинение: ее процедуры, неоднократно кодифицированные еще до окончательной редакции Учебника инквизитора Бернарда Ги, написанного в начале XIV века, внесли довольно большой вклад в обычное романское право, которым тулузцы так гордились. В то же время их машинообразная рутина превратилась в жесткий и грубый механизм, из которого можно было выскользнуть только путем мимикрии. Нужно сказать, что в то время, в начале XIV века, осталось уже не так много настоящих катаров. Потому окситанская Иквизиция естественным образом потихоньку перестала функционировать после последнего крупного расследования Жака Фурнье (1318-1325).
Цель следственных действий была простой: выявить, путем сопоставления показаний, всех совершенных мужчин и женщин подполья, всех служителей и пастырей диссидентской религии. Реестры допросов и показаний, таким образом, представляли собой настоящие досье, где были собраны имена и места. Всякий выявленный совершенный/ая были арестованы, а затем систематически «передавались светской власти», то есть, шли на костер, если отказывались отречься. Если они отрекались, то наказание было меньшим: их осуждали на «мур», тюрьму, пожизненное заключение или нет, «тесный» или нет («тесный мур» приравнивался к осуждению на медленную смерть); если они отрекались и решали сотрудничать с Инквизицией, их освобождали, но они жили под вооруженной защитой, как в случае с Арнодом Прадье. Разумеется, огромное большинство совершенных не отреклось, и так, страна понемногу теряла свою катарскую Церковь. Некоторые бежали в Ломбардию или Каталонию, а остальных, одного за другим, уничтожил огонь.
Костер был главным наказанием для heretici perfecti, совершенных мужчин и женщин. Целью Инквизиции вовсе не было уничтожить всех верующих: прежде всего, для следователей верующие были главным источником свидетельских показаний, - главного механизма выявления подпольных Добрых Людей. Само собой, делали все, чтобы запугать и отвратить их от веры. У них требовали исповеди в том, поклонялись ли они совершенным, верили ли в то, что те – добрые мужчины и добрые женщины, ели ли хлеб, благословленный ими, участвовали ли в consolament или других катарских церемониях. Наказания, которым их подвергали, были мягче: ношение крестов из желтой ткани, нашитых на одежду, штрафы. Однако, в случае рецидива, наказания были более тяжелыми (мур) или даже смертная казнь, в принципе применявшаяся только к убежденным еретикам. Так, мать Арнода Сикре, который выдал Белибаста, была сожжена, а имущество всей семьи конфисковано, хотя осужденная никогда не была совершенной.
Реестры показаний помогали определять вновь впавших в ересь. Поскольку нотариус инквизитора записывал и подписывал первое покаяние, то часто бывало так, что если, возвратившись к бывшим заблуждениям, несчастный вновь был вызван в суд, например, по доносу злого соседа, то новый инквизитор и через десять лет мог сравнить показания: ведение реестров-досье было в превосходном состоянии. Инквизиция, как следственная процедура, основанная на свидетельских показаниях и требующая имен, нуждалась в системе доносительства. Ее целью было убить религию через уничтожение ее пастырей и разрушение связей солидарности. Это было смыслом ее функционирования, так она исполняла свою роль. Тщетно было предъявлять ей какие-либо иски. Используя те же методы, она организовывала посмертные процессы с целью эксгумации и сожжения трупов. Она была инструментом защиты и идеологической контратаки доминирующей религиозной власти, а не машиной для убийства. Сохранилось довольно большое количество реестров ее приговоров, а также реестров допросов, и хотя трудно определять статистические данные по этим документам, однако ясно, что за почти сто лет своей деятельности, с 1234 по 1325 год Инквизиция против еретиков-альбигойцев убила относительно небольшое количество людей. Просто она точно целилась и делала все возможное, чтобы не ошибаться.
Избирательные репрессии, общий террор, возведенное в систему доносительство из страха и жадности были, к тому же, поддержаны новой пастырской деятельностью Римской Церкви среди населения, которое она пыталась реевангелизировать. Ее Братья-проповедники и минориты должны были словно заменить собой Добрых Людей, о которых здесь еще долго помнили. Начиная с середины XIII века, с падения Монсегюра, с последнего огромного массового костра, на котором погибли почти все, кто оставался от катарской Церкви, - в смысле ее организационная иерархия – в Окситании уже не надо было применять оружие. Инквизиция и нищенствующие ордена без труда могли преодолеть религию без пастырей, поддерживаемую простым благочестием крестьян в стране, где власть перешла на другую сторону.
 
Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Re: Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Ответить #16 В: 10/06/08 в 17:36:24 »
Цитировать » Править

ХVIII
 
МОНСЕГЮР
 
Изгнанные из Тулузы и едва не ставшие жертвами самосуда в Альби и Нарбонне, первые инквизиторы, доминиканцы, усилили и систематизировали свои действия при поддержке францисканцев. Первое крупное следствие «зачистило» Лаурагэ, начиная с 1240 г. Уже с 1237 года брат Феррье, имевший проблемы в Нарбонне в 1235 г., осел в Конес Минервуа, откуда посылал в тюрьмы Каркассона верующих в еретиков. Однако, его следственный трибунал перемещался, и сначала он действовал из Брама, затем из Сайссака. А когда его коллеги в Лаурагэ были убиты в мае 1242 года – а их архивы уничтожены – ему пришлось придти им на смену, и до конца 1244 года он терпеливо готовил путь обширному расследованию Бернара де Ко и Жана де Сен-Пьер 1245-1246 гг.
Во время этого грандиозного следствия в Лаурагэ, Бернар де Ко и Жан де Сен-Пьер допрашивали подозреваемых из Тулузэ, Аженэ и даже Керси.
Реестры брата Феррье и Бернара де Ко, копии которых (в фондах Доат Парижской Национальной Библиотеки) и даже оригиналы (рукопись 609 Муниципальной Библиотеки Тулузы) дошли до нас, свидетельствуют о первых процедурах инквизиторских протоколов, которые постепенно становились все более изощренными и богатыми на подробности, вплоть до Practica Inquisitionis Бернарда Ги. Показания записывались небольшой группой писарей, в присутствии свидетелей, среди которых были даже почти профессионалы, собственно члены трибунала. Таким образом, следствие разворачивалось неуклонно по заведомо установленному порядку: имя и приход, откуда происходил дающий показания; клятва говорить всю правду о ереси, как о себе, так и о других; вопросы: встречали ли Вы еретиков? каких? когда? где? с кем? Слушали ли Вы их проповеди? Поклонялись ли им согласно ритуалу melhorament? Разделяли ли Вы с ними трапезу и ели ли хлеб, благословленный ими? Сидели ли Вы с ними за одним столом? Участвовали ли Вы в consolament? И если да, опишите этот обряд. Сопровождали ли Вы еретика, пытались ли его защитить, увести в безопасное место? Делали ли Вы ему подношения или давали еду? Сговаривались ли Вы в другими подозреваемыми, чтобы укрыть правду? Исповедовались ли Вы уже перед другим инквизитором? Верили ли Вы, что еретики – это добрые люди, и их вера благая, и что в ней можно спастись? Встречали ли Вы вальденсов и верили ли в их заблуждения?
Разумеется, всякий утвердительный ответ вызывал следующую серию вопросов, где уже требовались точные имена и места (где? в чьем доме? в присутствии кого? и т.д.). Они запустили когти в самые потаенные места этого общества. Они вывернули наизнанку его сердце.
Одним из мест «интенсивной катарской жизни», которую наиболее ярко открывают нам реестры Бернара де Ко и Жана де Сен-Пьер, опосредованно, а реестры Феррье непосредственно – был Монсегюр, где в течение сорока лет население было исключительно катарским. Если в Фанжу или Ма-Сен-Пуэлль жили католические семьи, то Монсегюр был укрепленной деревней, где как религиозное, так и гражданское общество было полностью вовлечено в жизнь Церкви Добрых Людей. И как такое, оно вызывало особый интерес у инквизиторов. Когда, под конец 1244 года, брат Феррье закончил допрашивать выживших в Монсегюре верующих, которые видели костер своих совершенных, он отказался от должности инквизитора и стал приором монастыря доминиканцев в Каркассоне. Еще в течение двух лет Бернар де Ко и Жан де Сен-Пьер продолжали допрашивать подозреваемых из Лаурагэ и Тулузэ, которые обрисовали красоту и силу связей солидарности и надежды, связывавших Монсегюр с катарскими архипелагами.
 
УБЕЖИЩЕ
 
Деревня-замок Монсегюр, наиболее целостно и аутентично катарская из всех мест обитания мелкой сельской окситанской знати, общество, история и повседневная жизнь которого известны лучше других, не был обычным castrum. Мало того, как это ни парадоксально, несмотря на точность и богатство источников, он подвергся наибольшему произволу поэтического и не совсем воображения, коммерции и фальшивых тайн. Но именно его Гвиберт де Кастр избрал как безопасное место для своей Церкви в годину бедствий, и место обитания стало духовным центром; кроме того, именно его тонкий силуэт является символом всех этих голубых гор.
Над цепью возвышенностей Плантаурель, над землей д’Ольме и территорией Мирпуа, скала Монсегюр контролирует дорогу, пересекающую массив святого Варфаломея через перевал Пейре и соединяющую Лавеланет с землями д’Айю и даже с Каталонией. На ее вершине была наблюдательная башня, которая, так же как и Рокфиксад к западу, была одной из пограничных крепостей между Окситанией и Каталонией, цепью протянувшихся к морю через Корбьер. В 1200 году эта башня была уже разрушена.
Маленький разрушенный замок, возвышавшийся над отвесными склонами скалистой горы, принадлежал семье де Перейль, которая зависела от графа де Фуа, «за исключением должной верности графу Тулузскому», то есть его сюзереном был граф Тулузский. Около 1200 года титул его сеньора принадлежал совсем молодому человеку, Раймону де Перейлю, мать которого, Форнейра, дама де Перейль, решила стать совершенной в Мирпуа, забрав с собой самую младшую дочь, маленькую Адалаис. Ее старший брат, Арнод Роже, стал наследников имущества и прав их отца, Гийома Роже, совладельца Мирпуа. Раймон, сохранивший имя и имущество своей матери, владел, таким образом, собственно замком де Перейль (сегодня Перейль- д’Эн-Бас, возле Лавеланет), и все маленькие фортефицированные посты, зависящие от него – в том числе и Монсегюр.
В 1244 году он заявил инквизитору Феррье во время допроса, что «более сорока лет назад», то есть до 1204 года, два катарских иерарха, Раймон, диакон Мирпуа, и его socius Раймон Бласко, пришли просить его отстроить Монсегюр, и он удовлетворил их просьбу. Раймон де Перейль фактически отстроил castrum, и сразу же поселился там сам, а его мать Форнейра управляла там домом совершенных в небольшой монашеской общине. Можно задуматься над тем, зачем катарская Церковь, между 1200 и 1204 годом, когда ее общины гармонически жили в обществе маленьких городов-замков на низине, счастливых землях торговли и обмена Лаурагэ, Тулузэ, Альбижуа, нуждалась в горном поселении на вершине дикой скалы. Некоторые современные историки, как Фернан Ниэль и Мишель Рокберт, сопоставили это заявление Раймона де Перейля и показания рыцаря графа де Фуа перед Бернардом де Ко и Жаном де Сен-Пьер в 1246 году: Пьер Гийом д’Арвинья видел в те же годы «более сорока лет назад», в Мирпуа, «большое собрание еретиков, до шестисот человек. Они пришли, чтобы разрешить между собой один вопрос…»
Конечно, мы никогда не узнаем, каким был этот вопрос, и говорили ли они о восстановлении поселения на вершине скалы Монсегюр. Как бы там ни было, замок Раймона де Перейль в начале XIII века не так уж отличался от любого места обитания «горной» окситанской знати: он просто был ближе к цитадели Ниортов или к Уссон, чем к «замку де Фанжу» по своей топографической конфигурации и силуэту. Так же, как и они, он был семейным обиталищем, где жили члены аристократических кланов и располагались катарские дома и жили их близкие из той же среды. Ничего особо священного или религиозного не отличало Монсегюр от других мест.  
Песнь о крестовом походе вкладывает в уста епископа Тулузы Фулько, во время спора с графом де Фуа на Латеранском Соборе 1215 года, лишившего собственности Тренкавелей и Сен-Жиллей, следующие слова:
 
«Господа… я говорю вам… что граф всегда любил, предпочитал и принимал еретиков/что все его графство переполнено и наводнено ими;
E.l pog de Montsegur fo per aital bastitz
Qu’el les pogues defendre, e.ls hi a cossentitz.
(«и что скала Монсегюр специально была застроена/чтобы служить им защитой, и чтоб допустить их туда…»)
 
 Граф де Фуа просто ответил, что он не может нести никакой ответственности за все, что происходит в Монсегюре, потому что он никогда не был его senher poestaditz (законным сеньором). Если эти слова действительно были произнесены в 1215 году, то они бросают интересный след на репутацию Монсегюра в достаточно раннюю эпоху. Но Песнь была отредактирована поэтом, принадлежавшим к «тулузской партии», незадолго до капитуляции 1229 года, в то время, когда все знали, что во время крестового похода 1209-1218 гг., а потом королевского крестового похода 1226-1228 гг., Монсегюр – как Ниорт или Уссон – служил убежищем как еретикам, так и фаидитам.
Наиболее скомпрометированные фаидиты Лаурагэ, дамы из Фанжу, совершенные и верующие, первыми нашли там приют, а иногда приходили, чтобы послушать проповеди Старшего Сына Гвиберта де Кастра и его епископа Госельма. Но во время окситанской реконкисты, все вновь вернулись в бурги в низине и, когда Гвиберт де Кастр реорганизовывал Тулузскую Церковь из Фанжу, а Пьер Изарн – Каркассонскую из Кабарец, Монсегюр оставался семейным гнездом Раймона де Перейля, который тем временем женился, у него стали рождаться дети, и они росли в окружении своих совершенных бабушек, вполне естественно для того мира.
Раймон женился на богатой наследнице из семьи верующих, Корбе Унод де Ланта, мать которой, Маркезия, поселилась как совершенная в Монсегюре, вместе с другой родственницей этой пары, свекровью Форнейрой де Перейль. У них родилось четверо дочерей и сын. Во времена крестового похода несколько совершенных женщин благородного происхождения оставались там в своих домах: Гарсенда дю Ма-Сен-Пуэлль и ее дочь Гайларда, Наварра де Сервиан, дочь Бланши де Лаурак. Кроме того, несколько представителей иерархии уже с того времени начали постоянно жить в Монсегюре: Бернард де Ламот, Старший Сын Гвиберт де Кастр, Раймон Мерсье, диакон Мирпуа, Жан Камбиаир, Младший Сын, и потому туда стекались верующие рыцари, чтобы их навещать, как сеньоры дю Ма, приходившие к своей бабушке и тете, Сикард де Дюрфор из Фанжу, сын совершенной Фэй, или Пьер де Фенуийет. Теперь мы подошли к тому моменту, когда была отредактирована Песнь о крестовом походе…
Королевский крестовый поход и его последствия привели в Монсегюр всех родственников Раймона де Перейля, лишенных собственности: его брата Арнода Роже де Мирпуа, его жену Сесиль и ее свекровь Брайду де Монсервер; его шурина Бернарда дю Конгост, сеньора де Пюиверт и Парижа в Керкорб, вдовца его сестры Арпей де Перейль, умершей, получив утешение перед крестовым походом; отца его будущего зятя, Пьера Роже де Рабат; его кузена Беренгера де Лавеланет, и всю их семью. Около 1230 года церемония consolament другого шурина сеньора Монсегюра, Альзю де Массабрак, супруга Адалаис де Перейль, в замке самого Перейля, собрала вокруг Жана Камбиаира, который ее проводил, весь знатный катарский клан, спустившийся из Монсегюра. Из показаний перед братом Феррье перед нами встает, словно последняя групповая фотография перед поворотными событиями 1232 года, сохранившая память обо всех этих парах верующих, соединенных узами крови, союзами, дружбой, до конца своего пути и судьбы. Раймон и Корба де Перейль, Арнод Роже и Сесиль де Мирпуа, Изарн де Монсервер, брат Сесиль, и Пелегрина, внучка Гарсенды дю Ма. Будучи местом обитания катарской знати и катарских семейств, Монсегюр очень естественно сыграл роль убежища, в какой-то степени определившуюся его исключительным положением орлиного гнезда в горах, и потому оказался в центре политических и военных событий. Его сеньор, Раймон де Перейль, не мог противостоять тому, что произошло вскоре.
 
ВОЗВЫШЕННОЕ МЕСТО
 
В 1232 году Гвиберт де Кастр, катарский епископ Тулузэ, как всегда, подпольно жил в Фанжу. Он наблюдал за тем, как усиливается опасность: жестокие антиеретические положения трактата в Мо (Парижского), исполнения которых все жестче требовала от Тулузского графа Римская Церковь; политические положения, вновь сделавшие фаидитами большинство естественных защитников катарской Церкви. Организация со стороны католических властей репрессий нового типа – лучше скоординированных, безжалостных, имеющих особые механизмы и трибуналы, зависящие только от папской власти, действующие со всеми полномочиями, выносящие безапелляционные приговоры; появление все большего количества монастырей новых орденов – Братьев-проповедников и братьев-миноритов – все это были части огромного плана контратаки на эти земли. Гвиберт де Кастр стал думать о Монсегюре.
В один прекрасный день 1232 года он попросил рыцарей из Фанжу сопровождать его и его товарищей, и отправился в Монсегюр со своим Старшим Сыном, Бернаром де Ламот, епископом Аженэ, Тенто, диаконом Вигоро де Ля Боконь и тридцатью совершенными, под защитой Изарна де Фанжу и Пьера де Мазеролль. Предупрежденный, Раймон де Перейль, выехал им навстречу со своим бальи, рыцарем и несколькими солдатами, которые составляли эскорт: тогда рыцари из Фанжу отправились обратно в Лаурагэ, а совершенные и сеньор Монсегюра остановились на ночь в Массабрак, потому что Гвиберт де Кастр, уже в возрасте и возможно уставший, замерз и хотел согреться. На следующий день они достигли Монсегюра.
Гвиберт де Кастр попросил Раймона де Перейля предоставить ему и его товарищам постоянное пристанище в castrum де Перейля, «чтобы Церковь могла иметь там свою столицу и престол, и могла оттуда посылать и защищать своих проповедников». Церкви нужно было безопасное место, чтобы централизовать иерархию и реструктурировать деятельность. Монсегюр принадлежал линьяжу, где все были глубоко верующими, Монсегюр был укрепленным местом, его легко было оборонять, и он располагался в границах графства Фуа, все еще вдали от военных тягот и репрессий. Монсегюр казался островом среди моря голубых гор, независимым и плывущим над отчаявшейся и прочесываемой низиной. Но Раймон де Перейль долго колебался. У него фактически попросили бросить вызов одновременно Церкви Римской и французской короне. На что он мог рассчитывать в 1232 году? Раймон VII Тулузский, связанный трактатом Мо-Париж, позволил сиру де Леви распространить свою власть маршала де Мирпуа до Лавеланет – и теоретически именно он был сеньором Монсегюра по праву завоевания. Другой королевский сенешаль со своими офицерами держал Каркассон и территории, ранее принадлежавшие виконту Тренкавель. Можно ли было предвидеть, как повернется политическая и военная ситуация?
Однако Раймон де Перейль принял предложение. И Монсегюр стал средоточием и престолом катарской Церкви, видимым всем, под указующим перстом Святого Варфоломея, но все же еще недоступным для армии.
Первым деянием Гвиберта де Кастра в Монсегюре было торжественное обновление его Церкви в присутствии сеньора, его бальи и рыцарей: он наново посвятил епископа Аженэ Тенто, двух Старших Сыновей – Вигоро де Ля Баконь из Аженэ и Жана Камбиаира из Тулузэ, а Бернарда Боннафу он посвятил в диаконы. На следующий день он сказал торжественную проповедь для благородных семей замка – дам, молодых девушек, рыцарей. Когда несколько месяцев спустя бальи Раймона VII в Фанжу, Массип, часто приходивший на проповеди совершенных, приехал от имени графа Тулузского арестовать на месте Жана Камбиаира и троих его товарищей, которые были сожжены в Тулузе, Гвиберт де Кастр посвятил Бертрана Марти как своего Старшего Сына. Поскольку никто не сопротивлялся аресту Жана Камбиаира, следует предположить, что граф вынужден был таким образом заплатить Церкви Римской часть своих долгов, и в то же время дать понять людям Монсегюра, что только он один может их защитить.
Монсегюр не был обычным местом обитания катарского общества, как любое укрепленное поселение в Лаурагэ или Разес; он также не был просто укрепленным убежищем, как Дурнэ, Ниорт, Уссон или Лордат: Монсегюр был престолом катарской Церкви, светской деревней, половина населения которой была монашеской, а другая половина – военными или членами аристократических семей; деревней без крестьян; деревней, в которой ремесленники были одновременно священнослужителями, которые проповедовали и которых почитали… Это был странный, но ревностный союз. Около двухсот совершенных, мужчин и женщин, жили в «домах» вместе со своей иерархией, епископом Гвибертом де Кастром, потом Бертраном Марти, Сыновьями, диаконами, которые тоже держали дома. Все жили трудом своих рук, снабжая деревню одеждой и различными полезными вещами; совершенная у печи и совершенный на мельнице делали хлеб для всех.
Раймон де Перейль думал о том, как бы обеспечить безопасность и защиту этого места; он призвал для этого своего кузена, Пьера Роже де Мирпуа, одного из лишенных собственности совладельцев, еще молодого человека, с большими политическими и военными способностями. Отец его умер, получив утешение, а сестра, Серена, вдова Атона Арнода де Шатоверден, стала совершенной. Он прибыл в 1232 году, и взял управление Монсегюром в свои руки; Раймон де Перейль выдал за него свою дочь Филиппу, чтобы скрепить клановый союз и разделить право владения с тем, кто стал военным вождем.
Пьер Роже де Мирпуа организовал, поддерживал в хорошем состоянии, вооружил и экипировал настоящий гарнизон солдат, приблизительно около пятидесяти, из которых кое-кто пришел сам, других наняли по случаю: но все они были хорошими еретическими верующими, а у многих мать, сестра или дядя были совершенными. Рыцарство Монсегюра, на тот же манер, состояло из членов семей сеньоров – всего около одиннадцати – и пяти или шести рыцарей-фаидитов, добрых верующих и часто сыновей совершенных, как Гийом де Лаилль, из Лаурак, или Бернард де Сен-Мартен. Семнадцать рыцарей и девять оруженосцев, вместе с лошадьми; отряд из пятидесяти солдат, вместе с несколькими арбалетчикам. Некоторые были с женами, некоторые с подругами.
Среди рыцарей семей сеньоров были: сын Раймона де Перейля Жордан, зятья Раймона – Жерод де Рабат, супруг его дочери Арпэй, и конечно же, Пьер Роже де Мирпуа; его племянники – Альзю де Массабрак, сын его сестры Азалаис, Гайлард дю Конгост, сын его сестры Арпэй, и его кузен Бертран, сестра которого, Брайда, была совершенной. Кузены со стороны Арнода Роже де Мирпуа, молодые фаидиты из Ма-Сен-Пуэлль, внуки Гарсенды – Жордан дю Ма и Жордан де Квидерс. Три пожилые совершенные избежали Инквизиции и костра и скрылись в Монсегюре, в то время, как Гарсенда и Гайларда дю Ма были пойманы и сожжены около 1235 года – бывшая владелица замка Форнейра де Перейль, мать Раймона, которая практически не покидала этого места со времени его реконструкции; Маркеза Унод де Ланта, которая, став вдовой, сделалась совершенной, и жила рядом со своей дочерью, Корбой де Перейль; Брайда де Монсервер, теща Арнода Роже. Кроме того, у них оставались еще родственники и кузены в низине, как Изарн де Фанжу, владелец Кейе, или Пьер де Мазеролль, владелец Гайя-ля-Сельве: эти взаимоотношения были основой прочных связей солидарности, без которых Монсегюр не мог бы жить.
Деревня, где жило четыреста-пятьсот человек, поднимавшаяся ступенями по отвесной горной скале, без источников, без обрабатываемой земли, нуждалась в постоянном подвозе провизии. Соседние деревни могли снабжать ее, но в неурожайные годы, или во время опасности возникали сложные проблемы. Зима 1233-1234 гг. была очень суровой – по-видимому, замерзли всходы. Монсегюр страдал от голода: Изарн Бернард де Фанжу, Бернард От де Ниорт и Понс де Вилленев (Ля Комталь) организовали большой сбор провизии среди верующих Каркассе и Тулузэ, свезя в Монсегюр сто сорок буассо ячменя и пшеницы, а Пьер Роже де Мирпуа и его люди спускались вниз воровать коров… Другой сбор, более или менее принудительный, был организован в 1240-1241 гг. В тяжелые времена Пьер Роже не брезговал настоящими набегами…
В эту странную деревню постоянно приходили паломники, - некоторые просто чтобы навестить мать или тетю, ставших совершенными, и задерживались только на несколько дней, а другие находили себе настоящее духовное пристанище, многие месяцы пребывая подле Церкви Добрых Христиан: всех их надо было разместить и кормить. Многие приносили с собой кое-какие продукты: зерно, мед, вино, перец. Некоторые, будучи больными, приходили только чтобы умереть, достичь счастливого конца на руках совершенных. Нам известны, из показаний перед Инквизицией, имена более тысячи разных людей, совершавших паломничество в Монсегюр между 1232 и 1242 годом. Все эти данные: о семье сеньора, состоящей из сорока человек; о гарнизоне из пятидесяти солдат с женами и возлюбленными; о религиозной общине из двух сотен совершенных, мужчин и женщин; о растущем рыцарстве, которое экипировали мастерские Церкви; о неустанных проповедях и ритуальных церемониях; о бесконечных приходах и уходах близких, верных, знатных родственников, обозах больных и караванах живых – все эти данные рисуют совсем другую картину пог Монсегюр, чем это сегодня представляется.
Сегодня там находится маленький замок, возможно, все еще «Леви», с хорошо отделанными стенами и четкими очертаниями, занимающий верхнюю платформу скалы. Но это всего лишь иллюзия. Монсегюр катаров не был маленькой крепостью, а настоящим крупным и обширным укрепленным поселением, которое строилось и развивалось понемногу вокруг основного центра, каменного дома сеньора, реконструированного Раймоном де Перейлем в начале XIII века. И даже сам этот дом был достаточно большим, чтобы там уместилась семья из сорока человек, со своей свитой, бальи, слугами, хирургом, кормилицей… Этот собственно говоря «замок» дающие показания называли castrum, или hospitium, «отель», и уточняли, что он имел донжон: caput castri. А вокруг была деревня, с улицами и дорогами, деревня с хижинами и домами, достаточно большая, чтобы там разместилось более трехсот человек: крупный средневековый бург, однако, заселенный исключительно совершенными, солдатами с небольшими семьями и паломниками. Конюшни, курятники, амбары с продовольствием, склады оружия: копья, мечи, секиры, луки и арбалеты; ремесленные мастерские, достаточно широкие помещения для небольшого швейного и прядильного производства совершенных, а также для хранения материалов и товаров. Каждый женский и мужской «дом» совершенных был как местом обитания, так и общественного труда.
Показания также позволяют нам предположить существование оборонных приспособлений намного более сложных, чем простые стены укрепленного замка: археологи нашли остатки редутов и других сложных укреплений, а тексты говорят даже о рве и барбакане, размещая его «на углу горы». Нет сомнения, что вся поверхность скалы, а не только маленькая платформа на вершине, была заселена и устроена. Верхняя часть катарской деревни сегодня видна на террасах вокруг современного замка. Остальное пропало в лесу или находится под остатками стен. Между каменным донжоном и последним укреплением, которое, несомненно, возвышалось неподалеку от поста на Рок де ла Тур, раньше находился целый мир деревянных и глинобитных домов и дорог, пробитых в известняковой скале.
В этой странной деревне даже военоначальник, Пьер Роже де Мирпуа и его аристократический клан, его рыцари и оруженосцы, признавали духовный авторитет и высшую мораль – авторитет и мораль Церкви. Епископ и его коадьюторы приходили в залу донжона. Там они давали советы, примиряли спорящих, говорили о политике. Они также проповедовали для семьи сеньора и открывали собственные дома для паломников и людей, приходивших послушать, поучаствовать в церемониях, получить поцелуй мира, поесть за их столом хлеб, благословленный ими. Эта странная деревня жила в ритме Церкви Добрых Христиан. Верующие чувствовали себя на дороге Добра, границы между мирами размывались, а счастливый конец казался так ясно ощутимым, как неизбежный проблеск зари. Каждый день они видели и навещали этих мужчин и женщин, свободных от зла, которые, кроме всего прочего, приходились кому-то братом, или дядей, или сестрой, или матерью; которые говорили о Боге и работали в общине, шили камзол для солдата или вышивали вуаль для дамы.
Епископы Монсегюра, вначале Гвиберт де Кастр, а потом, с 1238-1240 гг., Бертран Марти, организовывали миссии проповедей, посылая по всей прочесываемой низине подпольных совершенных, распространяющих Слово Божье и дающих утешение; они сами, не колеблясь, подвергали себя опасности: до 1236 года включительно Гвиберт де Кастр, уже в чрезвычайно преклонном возрасте, регулярно появлялся в Лаурагэ, Кабарде и даже Монтань Нуар. Бертран Марти часто показывался в городах, тайно остававшихся верными: Лавор, Сен-Поль-Кап-де-Жу, Лаурак. В 1241 г. Раймон Агуйе, епископ Разес, тоже поселился в Монсегюре.
 
КОСТЕР
 
После неудачного восстания Тренкавеля и фаидитов, закончившегося ничем, граф Тулузский должен был в 1241 году в Монтаргис возобновить свою клятву перед королем Франции, который небезосновательно ему не доверял. Поклявшись «разрушить замок Монсегюр», он организовал нечто вроде пародии на осаду, во время которой больше велись разговоры на тему политики и религии, чем наносились удары. В конце концов, после заключения мира в Лорри, знаменовавшего серьезное дипломатическое и военное поражение Раймона VII, в 1243 году, французская корона сама решила «обезглавить гидру», и поручила дело разрушения Монсегюра своему каркассонскому сенешалю, Гуго дез Арсис.
Сигналом к войне, проигранной Раймоном VII, фактически послужил рейд в Авиньонет рыцарей из Монсегюра. Уже получившие заочно приговоры Инквизиции, семьи верующих, жившие в замке и отомстившие Гийому Арноду и Этьену де Сен-Тьибери за смерть стольких матерей и сестер совершенных, стянули на свои головы громы и молнии короля и Церкви. Гнездо военного сопротивления, символ религиозной надежды, Монсегюр превратился в вызов, который нельзя было больше терпеть.
Сенешаль Каркассона, Гуго дез Арсис, организовал мобилизацию, добровольно или силой, по всему Восточному Лангедоку; епископ Альби Дюран, вооружил за свой счет четыреста человек; Братья-проповедники внесли свой вклад и призвали к крестовому походу. Чтобы собрать огромную армию как минимум из пяти тысяч человек, искали рекрутов даже на землях Мирпуа, например, в деревне Камон, и кроме того, привлекли наемников-гасконцев. Как и всякая армия крестоносцев, та, которая замкнула кольцо осады вокруг пог в конце месяца мая 1243 года, имела своего духовного предводителя в лице архиепископа Нарбоннского, Пьера Амиеля. Пока происходило рекрутирование, Пьер Роже де Мирпуа собирал в Монсегюре провизию и амуницию.
Более чем пять тысяч хорошо вооруженных, но не всегда преисполненных энтузиазма людей, растянулись в тонкую цепь, заняв небольшие ключевые посты вокруг обширной горы, на вершине которой находилась маленькая деревня с четырьмя или пятью сотнями жителей, с женщинами, детьми, и особенно стариками, защищаемая гарнизоном, состоящим из чуть более семидесяти решительных воинов. Как это ни парадоксально, несмотря на вопиющее неравенство сил, такая осада могла длиться достаточно долго. Кольцо крестоносцев почти до самого конца было проницаемо для защитников, которые имели возможность получать провизию и послания, посылать эмиссаров и миссии. Конфигурация горы, чрезвычайно крутой, являлась лучшим защитником этого места, остававшегося вне досягаемости любого метательного снаряда. Если бы армия крестоносцев не получила возможности сжать кольцо осады в начале зимы, а именно в декабре 1243 года, и поставить ногу на гребень горы, никакой реальный штурм не был бы возможен.
Решительное сопротивление осаждаемых практически до самого конца, было порождено надеждой на освободительное появление графа Тулузского. Он был их сюзереном, их естественным защитником. Нет никаких сомнений в том, что искренне или нет, но граф не спешил гасить в защитниках Монсегюра эту надежду, тем более, что она соответствовала его собственным интересам. Но мог ли он еще что-нибудь сделать? Непокорные обитатели пог были скомпрометированы вместе с ним событиями в Авиньонет и участием в его проигранной войне. В первые недели осады сержант Эскот из Белькер послал им весточку, - зажег огонь на вершине Бидорте (гора Лафру?), чтобы сообщить, что граф придет на помощь. Изарн де Фанжу объяснил это немного позже: «Граф Тулузский хочет жениться, и придет перед Рождеством, продержитесь до того времени…» В ноябре Эскот из Белькер пришел в Монсегюр и принес то же самое послание.
Несмотря на осаду, Монсегюр оставался связанным со внешним миром: благодаря друзьям, союзникам на горе и в низине, как Изарну де Фанжу и Раймону де Ниорту, благодаря подпольным сетям Церкви. Дважды Бертрану Марти приносили письма от катаров из Кремоны, окситанской Церкви в изгнании в Ломбардии, которые спрашивали его о сложившейся ситуации. Даже когда крестоносцы укрепились на горе и клещи сжались, люди все равно проходили, новости доходили, а мужество не покидало защитников.
В течение шести месяцев не происходило никаких решающих событий. Несколько раненных – оруженосец, двое или трое сержантов – получили утешение у совершенных перед смертью. Но однажды ночью, в начале зимы, крестоносцы взяли инициативу в свои руки и, как рассказывает хронист Гийом де Пьюлоран:
 
«После того, как долгое время они никуда не продвигались, они решили послать легко вооруженных слуг в сопровождении людей, хорошо знавших местность; те вскарабкались ночью на скалы над ужасными пропастями, а потом, с помощью Божьей, проникли на фортифицированный пост, расположенный на углу горы; убрали часовых, захватили это место и предали мечу всех, кого там нашли. Когда настал день, они обнаружили, что находятся практически на том же уровне, что и большинство осажденных, и решили храбро их атаковать: но тогда они с ужасом осознали, по какой дороге они взобрались сюда ночью и убедились в том, что никогда бы не осмелились это сделать при свете дня…»
 
Взятие вооруженного поста, который охранял угол горы – скорее всего, современную Рок де ла Тур, - прорвало оборону и позволило армии осаждающих взобраться на хребет и продвигаться к самому castrum. Вскоре у его стен были установлены машины для метания каменных ядер, «кошки» и «собаки», забрасывающие осажденных градом камней. У осажденных было всего лишь несколько небольших механизмов, чтобы отвечать на удары; но через несколько недель, сразу же после Рождества, в Монсегюр прибыл Бертран де ля Вакалери из Капденак, инженер, machinator, о котором ходили слухи, что его послал граф Тулузский, и он «построил машины против мшин короля и епископа Альби». Это была настоящая артиллерийская дуэль, но условия жизни осажденных все более ненадежными, а линия осады, хоть медленно, но сжималась. За несколько дней до Рождества было эвакуировано сокровище Монсегюра. Иерархия во главе с двумя епископами решила отправить в надежное место, пока еще есть время, финансовые резервы Церкви, концентрировавшиеся на протяжении десяти лет в укрепленной деревне и умножавшиеся благодаря дарам верующих и торгово-ремесленной деятельности совершенных. Оно, как правило, использовалось для покупки провизии и оплаты подпольных проводников. Эта эвакуация является признаком того, что грозящая опасность стала очень близка. Двое совершенных были ответственны за эвакуацию, и они воспользовались тем, что у них были сообщники в рядах осаждавших:
 
«Когда еретик Мэтью и Пьер Бонет, диакон еретиков Тулузы, вышли из замка Монсегюр, унося с собой золото и серебро, и монеты в бесчисленном количестве, они прошли через место, охраняемое людьми из Камон, и те указали им дорогу, по которой они могут спокойно пройти; означенные еретики отправились тогда в один из гротов в Сабартес, который принадлежал Понсу Арноду де Шатоверден. Все это произошло под Рождество…»
 
Сержант Имберт де Салле, который дает эти показания несколькими месяцами спустя перед инквизиторами, и остальные осажденные, фактически должны были знать, что эта миссия успешно завершилась, потому что совершенный Мэтью вернулся в Монсегюр в феврале 1244 года. Мы не знаем, о каком именно фортифицированном гроте в Сабартес, послужившем временным укрытием для сокровища, идет речь: этих гротов очень много, и их часто укреплели кастеляны графа де Фуа для организации обороны высокогорной долины Арьежа. Понс Арнот де Шатоверден был племянником Пьера Роже де Мирпуа, сыном его сестры, совершенной Серены.
После Рождества ситуация осажденных становится невыносимой. Посланцы еще могли проходить через линию осады, как это было с Жаном Рей, из Сен-Поль-Кап-де-Жу, который принес второе письмо от катаров из Кремоны. Все более и более многочисленных раненных приносили в дома совершенных, чтобы их лечить или дать им утешение, если они были в агонии. Рыцарь Жордан дю Ма, внук Гарсенды, был смертельно ранен. Альзю де Массабрак, племянник Раймона де Перейля, описывает его счастливый конец инквизиторам в таких словах:
 
«Когда Жордан дю Ма был ранен в Монсегюре, так, что он от этой раны умер, у барбакана напротив машины, туда пришли Раймонд де Сен-Мартен и Пьер Сервен, еретик, которые дали утешение умирающему, хотя он уже не мог говорить, и возложили ему руки и книгу на голову, и читали тексты, совершали перед ним коленопреклонения, и передали ему поцелуй мира дважды в лицо, а в этом consolament участвовали, кроме свидетеля, еще Пьер Видаль, Бернард де Сен-Мартен, Гийом Раймон Голайран, Б. Роаинь и Гийом де Лаилль, и все они поклонились означенным еретикам. Все это произошло около Рождества…»
 
Жордан дю Ма мог получить consolament, хотя он уже не мог произносить ритуальных молитв с совершенными, потому что он заключил с ними, как и большинство защитников Монсегюра, convenenza, пакт, который обеспечивал счастливый конец даже в случае внезапной смерти вдали от рук Добрых Людей. Кольцо осады смыкалось все плотнее, и в Монсегюре должна была начаться нехватка продовольствия, еще и в условиях суровой горной зимы и под постоянным обстрелом военных машин. Вернулся совершенный Мэтью. Он был последним, кто еще мог прорваться. Он принес от Изарна де Фанжу два арбалета, деньги, чтобы поддержать осажденных, и послания:
 
«От Изарна де Фанжу Пьеру Роже де Мирпуа и всем в замке Монсегюр: продержитесь до Пасхи, ибо граф Тулузский придет вас вызволить с большим подкреплением от императора''. ''Это было во время Великого Поста…»
 
Итак, еще в феврале 1244 года была эта последняя безумная надежда: на помощь императора Фридриха II, о чем сообщает Имберт де Салле. Утопия? Посмотрим. В феврале 1244 года Раймон VII Тулузский был в Италии, где действительно встречался с Фридрихом, своим сюзереном за маркизат Прованс. Но просил ли он у него когда-либо помощи для Монсегюра? Если быть более прозаичными и заходить не так далеко, то вот еще один факт: Бернард д’Айю и Арнод д’Уссон, с высокогорного плато Саулт, заплатили каталонскому наемнику Корбайро, чтобы он пробился в Монсегюр с двадцатью пятью людьми – но он не смог пройти. Бомбардировка ядрами становилась все более интенсивной. Внутри стен все собирались поближе друг к другу из-за непрестанных атак. Умирающие получали утешение у совершенных, и совершенные заменили дозорные посты. Дамы приходили к Бертрану Марти заключать с ним convenenza,  или дежурили у ложа Гийома де Лаилль, тоже тяжело раненого. Провизия практически заканчивалась. Епископ раздал гарнизону всё, что у него оставалось. Тогда Бертран де ля Вакалери обратился к солдатам на укреплениях: это было около первого марта:
 
«Однажды, на стенах, этот Бертран де ля Вакалери воскликнул, обращаясь ко всем: “слушайте, люди, я больше не буду скрывать этого от вас – это Сикард Аламан и Бертран Роке, бальи графа Тулузского, по его приказу послали меня в Монсегюр, чтобы вам помочь: если мы сможем сопротивляться армии и продержаться еще семь дней, мы будем свободны!”… Это было в середине Великого Поста…»
 
Продержаться еще семь дней… Люди Монсегюра никогда не теряли надежды. Даже если мифическое освобождение и помощь графа Тулузского была для Пьера Роже де Мирпуа и его друзей средством оживления сопротивления осаждаемых и поддержки их боевого духа, то сам он должен был тоже в это верить, потому что, когда через два или три дня после речи Бертрана де ля Вакалери, о которой рассказывает Имберт де Салле, он затеял переговоры и негоциации с сенешалем дез Арсис, чтобы избежать худшего для Монсегюра – то есть, взятие штурмом и всеобщей резни, прежде всего он попросил пятнадцатидневного перемирия, передышки, во время которой могло случиться всё, что угодно, например, появление подкрепления от графа или императора, в котором они так нуждались.
Но не следовало ожидать слишком многого от этих переговоров. Итак уже, чудом, со стен были сняты осадные лестницы. Монсегюр не мог больше держаться «семь дней». То, чего достиг Пьер Роже – это сохранение жизни мирянам, отмена заочных приговоров большинству из тех, кто пал их жертвой, и амнистия за рейд в Авиньонет. Пятнадцатидневная передышка должна была быть обеспечена передачей заложников: Арнода Роже де Мирпуа, Жордана де Перейль и, возможно, обеих замужних дочерей Раймона де Перейля – Альпей де Рабат и Филиппы де Мирпуа с их кузиной Фэй де Плаинь. Разумеется, что во время передышки, они должны были отвечать на вопросы инквизиторов. Также, разумеется, что судьба убежденных еретиков, совершенных мужчин и женщин, вообще не могла быть предметом переговоров.
 
Между 2 и 16 марта 1244 года у Монсегюра было две недели, чтобы собраться с мыслями, привести все в порядок, подготовиться в наступившем молчании. Совершенные, которые должны были умереть, раздали все свои пожитки и личные деньги мирянам, которые их так долго защищали, всё, что оставалось у них из продовольствия: зерно, перец, соль, масло. Бертран Марти подарил Пьеру Роже де Мирпуа пятьдесят камзолов, скроенных и сшитых руками совершенных, а также их инструменты, а Церковь передала ему сундук, полный монет. Зарплата для гарнизона? Или, скорее, возврат банковских депозитов, отданных Церкви верующими на хранение. Собственное сокровище Церкви было эвакуировано Матью и Бонетом еще до Рождества. Бертран Марти передал, со всей скурпулезной честностью совершенных, все депозиты военному правителю Монсегюра, обязывая его передать их владельцам. У Монсегюра было две недели, чтобы приготовиться к разлуке. Кастеляны и солдаты приходили навещать всех этих матерей, сестер, дядьев, друзей совершенных, которые должны были быть окончательно освобождены от зла огнем, или проще говоря, должны были умереть. Они подолгу оставались с ними в их маленьких домиках: они молча собирались в этой деревне, которая должна была быть опустошена.
В воскресенье 13 марта 1244 года около двадцати верующих, мужчин и женщин, попросили о consolament, чтобы следовать за совершенными до последних врат, чтобы быть вместе с ними. Акт отчаяния мужчин и женщин, которым нечего было терять, которые не хотели пережить своих близких? Но Гильельма Айкарт оставила мужа и троих детей, Корба де Перейль – всю свою семью. Акт веры мужчин и женщин, устремленных в высь после долгого и тесного контакта с Добрыми Христианами и питавшихся каждый день духовным хлебом Слова Христова, напоминавшего о том, что «Царствие не от мира сего»? Но даже воители избрали дорогу костра: вместе с раненым Гийомом де Лаилль трое других рыцарей-фаидитов, - Брезильяк де Каильявель, Гийом де Марсейль и Бернард де Сен-Мартен, как и солдаты – Гийом Гарнье, посвятивший свою жизнь защите совершенных, Арнод Тёли из Лиму; а также скромные супружеские пары – Понс Нарбона и его жена Арсендис, Арнод Думергу и его жена Бруна. И вместе с Корбой де Перейль этот путь избрала и ее младшая незамужняя дочь, Эксклармонда. Обе они присоединились к престарелой Маркезии Унод де Ланта, их матери и бабушке: сеньоральная семья Монсегюра отдала костру три поколения.
Епископы, Бертран Марти и Раймон Агулье, совершили последние посвящения и, конечно же, сказали последнюю проповедь. Новые совершенные, мужчины и женщины, в тот вечер ушли в дома Церкви. Разделение началось.
Нет другой тайны у Монсегюра, чем этот акт веры и сердечный порыв последнего дня. Этот жест человека, который выбирает, сметает все фальшивые мистерии, все еще пятнающие простую и суровую историю Монсегюра – место жизни, превратившегося в место смерти.
В среду утром 16 марта, сенешаль короля Франции и архиепископ Нарбонны пришли принять замок, который отныне принадлежал им. Они ожидали, когда вооруженный отряд покинет укрепления. Совершенные, мужчины и женщины, были собраны у стен. Их схватили всех без разбора, связали кожаными ремнями и, едва выведя из Монсегюра, бросили в костер.
 
«Осажденные, не имея передышки ни днем, ни ночью, не могли больше, эти неверные, противостоять атакам солдат Веры, и предпочли спасти свою жизнь, сдав осаждавшим замок и облеченных еретиков, которых нашли там в количестве около двух сотен, как мужчин, так и женщин. И среди них был Бертран Марти, который был их епископом. Когда они отказались обратиться, как им предлагали, они были сожжены за частоколом из стволов и кольев, куда бросили огонь, и они прошли прямо в огонь адский. Замок же был возвращен маршалу де Мирпуа, которому он раньше принадлежал…»
 
Все источники сходятся с хроникой Гийома де Пьюлоран, оценивая количество жертв между двумястами и двумястами двадцатью пятью. Из инквизиторских документов можно, прямо или косвенно, узнать имена шестидесяти из них. И там мы встречаем вместе с иерархией Индию де Фанжу, Гийома де Лаилль де Лаурак и его сестру Бруну, Брайду де Монсервер, Бернарда де Сен-Мартен, рыцаря из Лаурак и его брата, диакона Раймона де Сен-Мартен, Раймонду Барбэ, из Ма-Сен-Пуэлль, дочь де На Рика, жену брадобрея, сестру диакона Раймона дю Ма, но также Пьера Робера, бывшего торговца из Мирпуа, Мартена Роланда, брата сержанта Бернара из Жоку, еще одного Раймона, из хутора Турнебуа, Гийома Денжана, сына брадобрея из Тарабель, и Гийома дель Пеш, сержанта, родом из Фанжу. Все поколение Лаурак и Фанжу погибло в Монсегюре. После них только представители катаризма сопротивления жили еще больше, чем полстолетия в тайне полей и скромных очагов.
 
МЕСТО СЛАВЫ
 
Еще до костра, инквизиторы Феррье и Пьер Дюран, жившие в палатках крестоносцев, начали допрашивать заложников. Главное расследование среди выживших, от которых сохранилось девятнадцать показаний, началось на следующий день, и продолжалось до мая 1244 года. Допросили всю семью Перейлей. Мы не знаем, как обстояло дело с Пьером Роже де Мирпуа. Он удалился в замок Монгайлард, возле Фуа, и о нем говорили еще около 1260 года, как о «фаидите и лишенном наследства». Мы также не знаем, что случилось с Раймоном де Перейль, его дочерьми и зятьями. Сам же граф Тулузский, на которого возлагали столько надежд, вернулся из Италии только осенью 1244 года.
Многие показания, как Беренгера из Лавеланет, Арнода Роже де Мирпуа, или сержанта Гийома из Буан, содержат сведения о том, что четверо, или, возможно, пятеро совершенных из Монсегюра избежали костра, чтобы выполнить важную миссию: заняться сокровищами Церкви, эвакуированными до Рождества и спрятанными недалеко в одном из фортифицированных гротов в Сабартес. В ночь, предшествовавшую костру Монсегюра – или на следующую ночь, если верить Арноду Роже, двое, трое или четверо совершенных, согласно свидетельствам: Амиель Айкарт, Уго и Пейтави прятались «под землей», а затем «спустились на веревке со скал под замком Пьера Роже»… Это было сделано, уточняет Арнод Роже, «чтобы Церковь еретиков могла воспользоваться своими сокровищами, спрятанными в лесу, и только эти двое знали, где». Беренгер из Лавеланет добавляет, что они достигли деревни Кассу, а потом «пошли в Праде, и в замок Уссон, где встретились с еретиком Матью». Этот самый Матью отвечал, вместе с Пьером Бонетом, за первую эвакуацию сокровища.
Тот же самый Беренгер в том же показании отмечает, что беглецов было четверо, и что Матью уже был в Уссоне, когда они с ним встретились. Таким образом, можно допустить, что Матью смог еще раз проникнуть через кольцо осады и покинуть Монсегюр во время последних дней осады, поскольку он вернулся во время Великого Поста. Все эти приходы и уходы, весь этот ажиотаж по поводу сокровищ Церкви, хорошо демонстрируют заботу иерархии о судьбах катарских общин, которые должны были продолжать дело проповеди и спасительного таинства после физического исчезновения почти всей окситанской Церкви в Монсегюре. Добрые люди считали, что апостольское наследие возложило на них миссию передачи Слова и крещения Христова до конца времен. Церковь не могла исчезнуть. Иерархия Монсегюра, зная о своей судьбе, тем не менее, считала себя ответственной за историческое выживание Церкви: сокровища были средством выживания, особенно в эти опасные времена. Очень возможно, что беглецы из Монсегюра должны были отвезти сокровища в Ломбардию, где находилась практически вся окситанская Церковь в изгнании. Катары из Кремоны, конечно, получили ответ на свои письма от Бертрана Марти.
Инквизиторские документы дают нам возможность проследить путь совершенного Пейтави в Ломбардии после 1250 года. Мы встречаем даже в 1252 году, в обществе диаконов Раймона дю Ма и Раймона Мерсье в их изгнании в Павии, совершенного по имени Пьер Сабатье, которого показания выживших в Монсегюре определяют как присутствующего на пог во время перемирия в марте 1244 года. Мишель Рокберт выдвинул очень правдоподобную гипотезу, что этот Пьер Сабатье и есть тот самый четвертый анонимный совершенный беглец из показаний Беренгера из Лавеланет. Нет никаких сомнений, что сокровища Церкви Монсегюра достигли своего места предназначения в Ломбардии, и были использованы для выживания и укрепления Церкви в изгнании, сыгравшей свою роль, посылая в Окситанию столько подпольных совершенных до начала XIV века.
Если Церковь не обладала больше безопасным местом после падения Монсегюра на территориях, оккупированных или подчиненных сенешалю Каркассона, маршалу Мирпуа, примкнувшему к Риму графу де Фуа или бессильному графу Тулузскому, она еще могла рассчитывать на относительную эффективность проповедников, тайно рассеянных по сельской местности, которые периодически сменялись путем контакта с катарами Италии. Эта подпольная Церковь была настолько укоренена, что потребовалось еще шестьдесят лет Инквизиции, чтобы уничтожить ее. Этот последний катаризм становился все более и более «горным», все более пиренейским. Потому настал черед графства Фуа привлечь внимание инквизиторов.
После костра в Монсегюре новый епископ Тулузский, Арнод Роже, укрылся в укрепленных местах Шатоверден и Мирамонт, где знатные семьи все еще были сильны, все еще были верующими. Стефани Шатоверден, золовка Пьера Роже де Мирпуа и сестра Атона-Арнода, который получил утешение в Монградайль в присутствии их кузины На Каваерс из Фанжу в начале XIII века, тоже вскоре сделалась совершенной, как и ее свояченица Серена де Мирпуа.
Тем временем, Ги II, маршал де Леви, принес оммаж королю Франции за свой лен Монсегюр, который перешел в его владения после июля 1245 года. Деревня на пог, скорее всего, была разрушена после сдачи, как это в принципе происходило со всеми местами, где обитали еретики. Леви интересовал только «замок Пьера Роже», фортифицированная сеньоральная башня на вершине, которую он полностью перестроил, чтобы возвести закрытую крепость, в которой до конца XV века содержался небольшой гарнизон. В 1510 году замок Монсегюр еще описывался как «способный к защите». Впоследствии он больше не упоминается ни в каких текстах до XIX века: в 1862 году развалины были классифицированы как памятник истории. Это случилось незадолго до того, как Наполеон Пейре опубликовал свою Историю альбигойцев (1872 г.), внезапно открыв ворота монсегюрской мифологии. Будучи едва открытым вновь, Монсегюр получил четвертое измерение фантазмов. Каким образом место славы, привлекавшее все взгляды под вершиной Святого Варфоломея и которое на протяжении черных лет символизировало молчаливую надежду, могло избежать душевного расстройства, которым современная эпоха награждает всё, похожее на поэтический ответ на страх перед пустотой?
Труды Наполеона Пейра затмили работы Карла Шмидта, который, с середины XIX века, стал изучать фонды Доат в Национальной Библиотеке, содержащие копии показаний выживших в Монсегюре перед братом Феррье. После столетия бредовых идей, более или менее эстетических, более или менее безосновательных, Фернан Ниэль, а затем Мишель Рокберт, наново прочитали отрывки воспоминаний, вырванные Инквизицией у Раймона де Перейля, его семьи, его товарищей: Монсегюр стал рассказывать свою собственную историю. Потому нужно дать ему слово, замолчать и только смотреть на голубизну гор.
Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Re: Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Ответить #17 В: 03/31/09 в 18:25:37 »
Цитировать » Править

ХIX
 
ЦЕРКОВЬ В ПОДПОЛЬЕ
 
Раймон VII Тулузский старел, опутанный своими отношениями с папой, императором, королем Франции, проблемами с браком и отлучениями, маниакальным желанием добиться реабилитации своего отца Раймона VI, умершего без церковного таинства и оставленного без христианского погребения. Конец его жизни, если верить Гийому де Пьюлоран, был отмечен прокатолическим рвением, заставившим его устроить последний массовый костер для восьмидесяти катарских верующих на берегу Гаронны возле Ажена в 1249 году. В тот же год он умер. Ему наследовала единственная дочь Жанна и его зять Альфонс де Пуатье, брат Людовика Святого: на случай, если граф и графиня Тулузские не будут иметь детей, Парижский трактат имел четкие и недвусмысленные положения, которые вполне можно было предвидеть. После их почти одновременной смерти в 1271 году, графство Тулузское и всё, что осталось от зависимых от него земель, было присоединено к королевскому домену. Эта передача тулузских территорий была скреплена инвентарным описательным актом, где перечислялись все места и сеньории – актом, чрезвычайно ценным для историка – Saisimentum Comitatis Tholosani. Экономически страна становилась процветающей, а население росло. Крестовые походы и войны не привели к опустошению и обескровливанию, как это часто воображают: экономический подъем, начавшийся в XII веке, не был прерван, и продолжался до середины XIV века, до самой Великой Чумы.
В 1271 году край был еще вполне жизнеспособным, но Церковь Добрых Христиан была очень ослаблена.  
 
БЕГЛЕЦЫ
 
Церковь Тулузэ была в изгнании: с 1250-х годов, епископ Вивент, преемник Арнода Роже, жил в Ломбардии со своим Старшим Сыном, Гийомом дель Пеш и диаконом Тулузы, Раймоном Мерсье; известно, что они были в Пьяченце и Кремоне. Последний известный епископ Тулузэ, Бернард Олию, живет в Сирмионе, а потом в Генуе до 1278 года, а его Старший Сын, Филипп Катала, исполнял свои обязанности в Павии. Некоторые диаконы, однако, даже после Монсегюра, решили скрываться в подполье в Лаурагэ, во Вьельморес, в Тулузэ: Раймон дю Ма, сын На Рика из Ма-Сен-Пуэлль и брат Раймонды Барбэ, сожженной в Монсегюре; Пьер Доат, Арнод Ук, Раймон Донат, тоже из Ма-Сен-Пуэлль, и Арнод Прадье, проповедовавший у Видаля перед 1244 годом.
Некоторые из этих бродячих диаконов отреклись и стали пособниками Инквизиции, к великой опасности для верующих, с которыми они встречались: например, Арнод Ук, Арнод Прадье. То же произошло и в Альбижуа, где Старший Сын епископа Аймери дю Коллет, Сикард де Люнель, обратился перед 1250 годом: его епископ бежал в Ломбардию, но он выдал огромное количество верующих, причем из лучших семей Альбижуа – сеньоров Рабастен, Пеннес и Пюйсельси, а также рыцарей Ломбер, предки которых известны еще с середины XII века.
Церковь Каркассэ была не в лучшем положении, потому что ее епископ, Пьер Пулэн, как говорили в 1256 г. в Каванаке, бежал вместе с сокровищем «и всеми деньгами», которые он, кстати, нашел в лесу, в двух кувшинах, к великому несчастью местных совершенных и верующих. Его socius, Бернард Асье, подпольно проповедовавший между Леук и Риу-эн-Валь, отрекся в 1258 году, как и бывший диакон Кабардес, Бернард Госберт. Церковь Разес исчезла вместе с Раймоном Агуйе, сожженным в Монсегюре, как и Церковь Аженэ, о которой больше практически не говорили после костра 1249 года.
Бегство иерархии, или того, что от нее осталось, усталость и потеря мужества у оставшихся подпольных совершенных привели к тому, что во второй половине XIII века, настали черные дни для Церкви окситанских катаров. Верующие жили в страхе доносов; травимые рыцари-фаидиты прятались в лесах, как бандиты – так к Пьеру де Мазеролль приходили его жена Эрменгарда и его бальи Гийом Форе, и приносили продовольствие в его укрытие возле Плаинь. В конце концов, его поймали в 1246 году, признали в нем верующего в еретиков и участника экспедиции в Авиньонет. Он окончил свои дни в тюрьме, а его имущество было, разумеется, конфисковано. Иногда совершенные и фаидиты прятались вместе, маленькими нищими группками, как та, которую рыцарь Амблярд Вассаль из Роке-д'Арифат, в Альбижуа, увидел у своих дверей однажды вечером в 1257 или 1258 гг.:
 
«Item, приблизительно через восемь дней после того, совершенный Раймон Готье пришел ко мне с девятью или десятью людьми, среди которых были Раймон де Монтрадон, Эрменгод де Рокемор и Роке, трое братьев родом из Берлян, а также Пьер Агийон, из Лагриффуль, фаидиты и беглецы из-за ереси, вооруженные арбалетами, луками, мечами и кинжалами. Они приготовили себе поесть в моем доме, но ели вне дома. Ни я, и никто иной не поклонялся совершенным, которые были среди них. Когда они поели, то ушли, как совершенные, так и фаидиты. Была ночь, когда они пришли, и когда ушли. Я не знаю, куда они направлялись…»
 
Судьба Амблярда Вассаля, о которой он подробно рассказывает инквизиторам Ренуссу де Плассак, Понсу де Пужет и Понсу де Парнак в 1274 году, соткана из голода и страха. Арестованный впервые Инквизицией после болезни, во время которой он, скорее всего, получил consolament для умирающих из рук совершенных, которых он сам и его жена Айселина хорошо знали, он был отпущен при условии и под обещание выдать и помочь поймать беглецов. Но он присоединился к ним, предпочтя тоже стать фаидитом. Он бежал через все Альбижуа вместе со своими бывшими соседями, братьями Пьером и Сикардом Румегу, от одного ненадежного убежища в подпольной сети к другому, от одного дома друзей совершенных, к другому. Часто в таких домах только жена знала, что происходит, а муж не знал, или предпочитал не знать.
 
«Item, я слыхал от Бернарда де Розет, что Раймонда Прадье, жительница Сулье, возле Пюиларок, была верующей в совершенных, и она меня сама кормила, когда я приходил к ней. Я слыхал то же самое о Раймонде де Лакомб, жительнице Бастиды-де-Сепфондс, к которой затем Пьер Бес и я приходили дважды в дом, а она давала нам выпить. Эта Раймонда посылала нам также, Пьеру Бес и мне, вино в другой дом в этой бастиде…»
 
Маленькая группа фаидитов дошла даже до Виллефранш-де-Руэрге, где жила и кормилась в доме Дайда де Брас:
 
«…и я думаю, что Петронилла, жена означенного Дайды, знала, что мы были фаидитами, и продолжали ими быть, но я думаю, что ее муж не знал этого. Этот Дайда был купцом, и почти каждый день его не было в доме, но означенная Петронилла постоянно там находилась, и каждый раз старалась нам услужить. Она дала нам четыре шапки…»
 
Амблярд Вассаль вел эту жизнь беглеца больше восьми лет, пока вновь не был арестован Инквизицией, и возможно, умер в тюрьме. Его жена Айселина тоже должна была бежать. Рыцарь-фаидит долго ее искал…
 
«Когда я искал мою жену, которая бежала, Бернард де Розет сказал мне пойти в Монпезат, возле Монтальзат, к Дюрану Дюфору или его жене Раймонде, потому что они знают, и скажут мне, где моя жена. Я пошел туда и встретил означенную Раймонду, и она отвела меня в деревню Мондумерк, где была моя жена и ее дочери. И они были там, нищенствовали и просили хлеба…»
 
Кроме этих отрядов фаидитов, прятавшихся по лесам и полям, разыскиваемых Инквизицией за ересь или защиту еретиков, впавших в крайнюю нужду, поскольку их дома и имущество были конфискованы, были и многочисленные женщины, от которых зависело выживание самих подпольных сетей, и которые умудрялись собрать кое-какие деньги, чтобы передать их в Ломбардию. Совершенных становилось все меньше и меньше. Верующие защищали их, крестьяне, арендаторы домов, кормили своих бывших сеньоров-фаидитов, снабжали их продовольствием и всем необходимым. Возле Сорезе, в Рокфорт-де-ля-Монтань-Нуар, бывшем лене катарской семьи, а затем католического епископа Каркассона во время крестового похода, агент аббата однажды поймал двух совершенных женщин, которые прятались там, Раймонду Отье из Виллепинте и ее компаньонку…
 
«Женщины из Рокфорт объединились и, напав на этого агента с камнями и палками, вырвали совершенных из его рук и позволили им свободно бежать…  (Спрошенные), или это правда, что они отбили этих совершенных у агента, они ответили, что агент арестовал вовсе не совершенных, а двух уважаемых замужних женщин из замка, и как последний дурак, обвинял их в том, что они совершенные... И агент, не имея доказательств, оказался в глупом положении…»
 
Узы солидарности, спаянные еще общими бунтами против новых властей и их репрессивной свиты, конфискаций и тюремных заключений, не просто обеспечивали выживание подпольщиков, но их переходы в безопасные места, в убежища Ломбардии, где Церковь еще не особо беспокоили. Арест совершенных, обеты которых запрещали ложь, были очень опасны для наиболее заангажированных верующих. Судьба трех дам из Шатоверден во второй половине XIII века является драматическим примером того, насколько трудным был выбор, предоставленный подпольным христианам. Эти три свояченицы были совершенными, происходя из одного из последних благородных линьяжей, скомпрометированных катаризмом, но еще защищаемых горами графства Фуа. Серена, сестра Пьера Роже де Мирпуа, была вдовой Атона Арнода, а Агнес де Дюрбан – Пьера де Шатоверден. Обе они решили вместе бежать в Ломбардию. Арестованные во время их пребывания в Тулузе, они были сожжены. История, возможно, чуть приукрашенная, об их аресте и мужестве, кружила среди верующих высокогорного графства Фуа еще в начале XIV века: они были узнаны и выданы хозяйкой корчмы, где остановились, поскольку предпочли выдать себя, чем нарушить обеты у зарезать курицу. Третья свояченица, Стефани де Шатоверден, сестра бывших мужей Агнес и Серены и принимавшая в своем замке совершенных после падения Монсегюра, тоже решила стать совершенной: она получила consolament в Рабат, в 1245 году из рук диакона Лаурак, Арнода Прадье. В 1255 году, ее подробные показания перед Инквизицией Тулузы дают нам понять, что Арнод Прадье и она сама отреклись и вынуждены были пожениться: эти показания содержатся в специальном реестре, где собраны показания обращенных совершенных. Между костром Серены и Агнес и отречением Стефани, существовала еще трудная и опасная дорога изгнания.
 
ИЗГНАННИКИ
 
1250-е годы были временем потери мужества, отречений и массового бегства. В течение нескольких лет Инквизиция сменила тип управления: между 1249 и 1253 годами она находилась в обычном распоряжении епископов, которые буквально вымогали из подозреваемых огромные суммы как условия их временного освобождения или залог явки в суд. Находящиеся под угрозой верующие предпочитали использовать последнюю возможность, чтобы нанять проводника и добраться до Ломбардии, где часто селилась иерархия Церкви Тулузэ. Соседи и родственники вместе селились в городах изгнания: Генуе, Кунео, Кремоне, Пьяченце, Павии…
Упоминания о путешествии в Ломбардию встречаются практически во всех упоминаниях перед Инквизицией конца XIII века: это стало массовым явлением, а путешествия были коллективными, сопровождаемыми переброской средств. Бедняки, прятавшиеся возле отдельно стоявших домов семей добрых верующих, мечтали найти средства, чтобы совершить «переход»; купцы продавали свое имущество и уезжали вместе с детьми и семьями, рыцари-фаидиты, не колеблясь, брались за ремесла, чтобы обеспечить себе возможность вести новую жизнь в Италии: нет сомнений, что в то время огромные экономические и человеческие ресурсы покинули тогда Окситанию, и внесли огромный вклад во взлет и экспансию экономики Италии, которая расцвела и укрепилась в XIV веке.
Показания перед Инквизицией бывшего купца из Авиньонет, Пьера де Бовилля, остававшегося в Ломбардии около тридцати лет, поскольку искал укрытия после убийства инквизиторов в 1242 году, дают прекрасное описание подробностей изгнания: переселяясь из города в город, и живя в каждом городе не больше нескольких лет, за исключением Павии, где он жил четырнадцать лет, окситанский купец встречает старых знакомых, верующих и совершенных из Фанжу, Тулузы, Кассес, Ланта, а также всю иерархию Церкви Тулузэ. Бежав в изгнание с семьей, со своей женой Гильельмой и сыном Арнодом де Майоргес, он продолжал в Ломбардии свое купеческое ремесло:
 
«Я принял от совершенного Этьена Доната, моего кузена, сто имперских ливров для ведения коммерции, и хранил их некоторое время, а ему отдавал половину доходов. В конце концов я передал эти деньги, и еще другие, в целом сто пятьдесят ливров, своему сыну Арноду: но он все эти деньги промотал…»
 
В Кремоне, Пьер де Бовилль часто встречал в обществе Вивента, катарского епископа Тулузэ, совершенного Атона Арнода де Шатоверден, сына Серены де Мирпуа, сожженной в Тулузе вместе со своей свояченицей Агнес. Если через тридцать лет он решил вернуться на родину, то это потому, что после ударов в Сирмионе и массового костра на аренах Вероны, итальянская Инквизиция стала очень интересоваться окситанскими верующими. Он также рассчитывал на посредничество своего второго сына Понса, католического монаха, в том, что тот поможет ему избежать тулузской Инквизиции, но как и большинство изгнанников, был арестован сразу же по возвращению. Он встречал в Ломбардии многих фаидитов, и среди прочего рассказывает инквизиторам об интересном случае:
 
«Проживая в Кунео, я видел Бертрана де Квидерс из Авиньонет, бежавшего в связи с убийствами инквизиторов, совершенном в Авиньонет. Я слыхал, как он хвалился тем, что Монсеньор граф Раймон Тулузский, и еще Сикард Аламан, дали ему денег для его отбытия из Тулузэ, и что они и дальше продолжают посылать ему средства в его изгнание. Я, шутя сказал ему, что сам бы не прочь пожить за их счет…»
 
Сам он, Пьер де Бовилль, бежал из Тулузэ после нападения в Авиньонет, по совету Раймона д'Альфаро, агента Раймона VII, организовавшего рейд рыцарей из Монсегюра. Даже через тридцать пять лет эта история не потеряла своей актуальности для доминиканских инквизиторов.
 
Под конец XIII века наступил поворот в движении, ведомом потерей мужества в изгнание: если в 1250-х гг. лишенные имущества Инквизицией верующие, изолированные друг от друга и жившие в страхе отречения оставшихся в подполье совершенных, массово выбирали возможность присоединиться в ломбардской ссылке к катарской иерархии, избравшей это место как убежище, то в 1260-1270 та же иерархия в изгнании посылала в Окситанию совершенных, крестившихся ранее или недавно, чтобы оживить Церковь в опасности, и верующие которой были еще многочисленны. Так, совершенный Гийом Прунель, появлялся в Тулузэ, в Лаворе, в Сен-Поль-Кап-де-Жу в 1270 году и давал утешение как знати, так и людям из народа. Вынужденный вновь бежать в Италию в 1274 году, после ареста проводника Пьера Мореля, после чего возобновились расследования, он вернулся через несколько лет, потому что мы встречаем его в Каркассоне в 1280-х гг.: в 1283 году он дает утешение кожевеннику из Виллемустассу.
Гийом Пажес, из Туретт, вернулся из Ломбардии в 1262 г., оживив катаризм в Кабардес, Монтань Нуар и Каркассе. Он долгое время избегал Инквизиции, потому что еще развивал активную деятельность в 1283 году. Он дал утешение огромному количеству верующих из хорошего общества: сеньору и бальи де Куксак, нотариусам, рыцарям де Сиран, де Лоре; Бланше, даме де Виллегли, дочери Оливье де Термез и внучке Гийома де Минерва, в присутствии ее дочери Раймонды и местного попа; приходским священникам Рокефер и Леспинассьер; аббату Монтолью и даже королевским кастелянам Кабарец. Каркассонская Инквизиция 1280-х гг. кроме того арестовала странных совершенных: бывшего приходского священника Сальсинь, брата Изарна де Кануа, который втянул в ересь значительных персон, католических иерархов, как Гийома Арнода Морляне, каноника Каркассона, будущего епископа; его родственника, мэтра Арнода Морляне, ректора Пеннотье, и его брата, Санса Морляне, архидиакона Каркассона. Другим арестованным был Бернард де ла Гарригью, Старший Сын епископа Альбижуа, который также вернулся из Ломбардии, но отрекся и стал чем-то вроде двойного агента в Каркассе для Инквизиции. Например, он организовал заговор, целью которого было выкрасть архивы трибунала Каркассона, могущие скомпрометировать высокопоставленных персон кафедральной Церкви и городских консулов. Дело, правда, далеко не зашло, но здесь вышли на сцену лица и события, которых мы встретим через несколько лет во время восстания в Каркассоне против злоупотреблений доминиканских инквизиторов.
В целом, катарская Церковь и ее преследуемые верующие избрали Ломбардию в качестве убежища, несмотря на удаленность этого изгнания и трудности дороги; Каталония была намного ближе, но в Ломбардии окситанские совершенные нашли вполне жизнеспособные Церкви, еще мало потревоженные Инквизицией. Каталонское и испанское изгнание были для бедных людей с горных деревень, привычных к дорогам пиренейских перегонов скота в начале XIV века. В Каталонии, будучи отрезанными от мира, они жили небольшими бедными общинами. В то же время более богатые, как например, братья Отье, нотариусы из Акс-ле-Терм, предпочитали все же Ломбардское изгнание и, в Италии, встретили совершенных для просвещения.
 
КАРКАССОНСКОЕ БЕЗУМИЕ
 
В 1285 году в Каркассоне вспыхнул заговор с целью похищения архивов Инквизиции, поскольку пошли «слухи» об относительно неподобающего нарушения процедур инквизиторами Каркассона и Альби, которые проявляли максимальное рвение в компрометации лиц, обладающих крупным имуществом, которое можно было конфисковать, или влиянием на местной политической арене, которое можно было дискредитировать. Еще и сегодня историки с некоторым сомнением изучают реестры Жана Галанда, инквизитора Каркассона, и Бернарда де Кастане, инквизитора Альби, а также некоторых их последователей. Антиинквизиторская акция именитых лиц, скомпрометированных, или тайных «друзей совершенных», как Морляне из Каркассона, в этот период совпала с духом бунта, который все больше и больше вдохновлял население Юга на восстание против доминиканцев и их злоупотреблений.
В то время Арнод и Санс Морляне написали папе Гонорию IV, королю Франции Филиппу Красивому и архиепископу Нарбоннскому, о растрате подотчетных средств Жаном Галандом и его собратьями; в 1295 году Бернард Делисье, молодой лектор францисканского монастыря в Каркассоне, вывесил на дверях инквизиционного трибунала призыв к папе с требованием справедливости для Кастеля Фабре, каркассонского горожанина, умершего на руках францисканцев в 1278 году, но впоследствии ставшего объектом посмертного процесса со стороны доминиканцев. Никола д’Аббевилль, сменивший Жана Галанда, потребовал эксгумировать покойного, как уже произошло со многими другими, чтобы сжечь его останки и конфисковать имущество, которое было передано по завещанию братьям-миноритам.
Ключевая роль, которую сыграл Бернард Делисье, была связана с тройным контекстом – открытым соперничеством между францисканцами и доминиканцами с 1250-60-х гг., наличием движения спиритуалов внутри самого францисканского ордена, и общей народной враждебности к Инквизиции в южных городах: Каркассоне, Альби, Лиму. Прежде всего он представлял требования низов своего ордена – который затем обернулся против него, но особенно он был рупором народного гнева, «каркассонского безумия», как и консул Элия Патрис, «маленький король бурга». Он выступил с ревностными проповедями против лихоимства инквизиторов, но не остановился на этом: он смог собрать свидетельства семей жертв из различных городов с намерением передать их королевским следователям Жану де Пикиньи и Ришарду Ленивю, которые передали их самому королю, уже проинформированному Морляне, с которыми тот встречался в Санлис. Филипп Красивый приказал своим сенешалям больше никого не арестовывать просто по требованию инквизиторов и без согласования с обычным правом: после чего в Альби Бернард де Кастане был изгнан из города, а доминиканцы между 1302 и 1308 годами оказались заложниками в своем монастыре.
В Каркассоне разгорелся настоящий народный бунт, возглавляемый Элия Патрисом, организовавшим городскую милицию, и Бернардом Делисье, который говорил на площадях, добился разгрома домов тех, кто сотрудничал с Инквизицией и добился у Жана де Пикиньи перевести узников святого учреждения под защиту короля. Как в Тулузе, Альби и Нарбонне в 1235 году, люди и городской патрициат вместе выступили против злоупотреблений доминиканцев, не в состоянии больше выносить их бесконечных эксгумаций и посмертных костров. Однако, в Каркассоне и Лиму дело окончилось плохо: после изменения настроений короля и попытки окситанцев прибегнуть к помощи инфанта Майорки – потомка каталонской династии, на которую во времена Педро II Арагонского перед Мюре возлагалось столько надежд – пятнадцать горожан Каркассона и сорок горожан Лиму были повешены королевскими агентами. Бернард де Кастане добился реванша, а доминиканская Инквизиция, испытавшая временные потрясения, вновь вернула свою бесстрастную эффективность, благодаря действиям Бернарда Ги и Жоффре д’Абли. Бернард Делисье, отправленный в забытье во францисканский монастырь в Безье по чьей-то неожиданной милости, вновь попытался стать защитником спиритуалов – диссидентов своего ордена. Осужденный на тесный Мур и публичный позор на рыночной площади бурга Каркассона 8 декабря 1319 года, он очень быстро умер в застенках.
Жоффре д’Абли, родом из Иль-де-Франс, был назначен инквизитором Каркассона в 1303 году, а Бернард Ги из Лимузэ – инквизитором Тулузы в 1307 году. Их беспристрастные и масштабные акции были направлены уже на объект непосредственной деятельности Инквизиции: в начале XIV века катаризм еще не умер в Окситании.
 
РЕКОНКИСТА БРАТЬЕВ ОТЬЕ
 
На землях Каркассона и Тулузы, прочесываемых политическими и церковными властями, катаризм мог разговаривать только шепотом: в графстве Фуа, правитель которого оставался относительно независимым, он мог еще пользоваться некоторой свободой. Трагедией верующих было отсутствие совершенных, невозможность счастливого конца, духовный голод: как слышать голос Добра? У них оставалась только память о проповедях; а те, кто умели читать, пытались услышать его в книгах. И вот, около 1295 года, Пьер Отье, нотариус из Акс-ле-Терм, человек богатый, просвещенный, успешный, имевший многочисленную семью, двоих незаконнорожденных детей и целую родню именитых нотариусов, братьев, зятьев, свояков, живший в Сабартес и заверявший акты самых знатных семейств графства Фуа, почувствовал необходимость вернуться к источнику. В катарской книге, возможно, купленной в разнос – а возможно, находившейся в библиотеке семьи, которая издавна былы верующей – он нашел эхо старинных надежд, и, оставив всё свое имущество, отправился с братом Гийомом в Ломбардию, на поиски совершенных.
В Кунео они встретили Понса Арнода де Шатоверден, а потом установили контакт с последним представителем Церкви, Старшим Бернардом Одуэ, родом из Монтегут в Альбижуа, и его товарищем Пьером Раймоном, из Сен-Папуль. С 1297 по 1299 год горстка окситанских катаров в изгнании организовала свое «великое возвращение»: Бернард Одуэ, после надлежащего обучения, уделил consolament Пьеру и Гийому Отье, так же, как и собственному племяннику, Мэтью Герма, а также двум другим послушникам, пришедшим из графства Фуа – Праде Тавернье и Амиелю из Перль. Тогда все они отправились назад, домой, куда прибыли под конец 1299 года. Совершенный Пьер Раймон их сопровождал.
Почти десять лет эта маленькая группа из шести совершенных возобновляла и оживляла катарскую веру в Сабартес, Тулузэ, Разес. В 1300 году, в первый год своего возвращения, Пьер Отье крестил своего сына Жака, оставшегося в Акс-ле-Терм, как и верующего из старой катарской семьи, Понса Бэйля, из Аксата. Из многочисленных подпольных явок в Тулузе, в земле д’Айю, в Разес, они совершали пастырские визиты, а узы старой дружбы укреплялись; подпольных совершенных поддерживали люди, которым они доверяли – Пьер Санс, Пьер де Лузенак. В землях Фуа мы можем говорить о настоящей реконкисте: вновь семьи сильных мира сего защищали и слушали совершенных – как всегда, Шатовердены, Рабаты, Лордаты, Нио. В 1302 году умер граф Роже Бернард III де Фуа, явно получивший утешение из рук Пьера Отье.
Трое Отье – Гийом, Жак и особенно Пьер, были душой этой реконкисты; прекрасно воспитанные, ученые, хорошо проповедующие – о Жаке говорили, что он «проповедует как ангел» - они представляли собой эталон катаризма, который они пытались распространить. Это было тем более важно, что в то время изолированные и напуганные верующие, лишенные совершенных, начали вдаваться в практики, граничащие с отчаянием и предрассудками. Часто они благочестиво хранили реликвии исчезнувших совершенных, и даже хлеб, благословленный ими, веря в то, что он поможет им обеспечить «счастливый конец». Отье проповедовали чистый и настоящий катаризм, как в хижинах, так и в благородных домах, от Аженэ до Альбижуа, от земель Фуа, до Лиму. Приходили новые адепты: Филипп д'Алайрак, из Кустауссы, который, посланный в Италию как послушник, вернулся совершенным, в обществе женщины из Лиму, Одой Бурель, называемой Жаклин (Жакоба), последней известной окситанской совершенной. Она поселилась в Тулузе, постоянно пребывая в контакте с маленькой группой, но без ритуальной компаньонки. В 1306 году Пьер Отье крестил Пьера Санса, а затем юного ткача Санса Меркадье. Пьер Санс крестил Пьера Фильса, Гийом Отье – Арнода Марти; Филипп д'Алайрак – Гийома Белибаста, молодого крестьянина из Кубьер.
Но стали множится трудности и опасности; Инквизиция, со своими агентами, в том числе и двойными агентами, своими процедурами моральных пыток и физического давления (именно тогда она начала применять при допросах физические пытки), смогла принудить людей к доносам или скорее, сломить их решимость не доносить, разорвало связи, расторгло узы. Впервые Жак Отье и Праде Тавернье были арестованы в Лиму 1305 году, но смогли бежать. Еще в 1308 году Гийом Отье и Праде Тавернье едва сумели ускользнуть от большой инквизиторской зачистки в Монтайю. Но в 1309 году почти все совершенные были пойманы, один за другим. В марте 1309 года Жак Отье был сожжен в Каркассоне; в августе, Пьер, его отец, был пойман и переведен в «мур» Тулузы, где он увиделся с Амиелем из Перль. Его брат Гийом, тоже пойманный, был сожжен в декабре с Праде Тавернье. В тулузской тюрьме, Пьер Отье и Амиель из Перль могли поделиться своей печалью: Бернард Ги почти уничтожил их Церковь.
23 октября Амиель был сожжен «в порядке особой спешности», потому что он начал endure – голодовку, чтобы ускорить свой конец, и чтобы его не заставили слишком много говорить. Что до Пьера Отье, то он выдерживал допросы долгие месяцы, пока 9 апреля 1310 года Жоффре д'Абли и Бернард Ги зачитали ему его приговор. Его последними словами, перед тем, как он умер на костре, было, что «если мне дадут говорить и проповедовать толпе, то вся она обратится в его веру».
Узнав о его смерти, Санс Меркадье покончил с собой. Пьер Санс продолжал подпольно проповедовать по крайней мере до 1312 года, а потом, скорее всего, перебрался в убежище, в Каталонию или Ломбардию. Филипп д'Алайрак и Белибаст, которым удалось бежать из «мура» Каркассона, добрались до Каталонии через Фенуийидес.
 
ПРАГМАТИЧЕСКИЙ ДУАЛИЗМ ГОР
 
Так же, как и Гвиберт де Кастр в Фанжу ста годами ранее, Пьер Отье предстает перед нами великим катарским проповедником, способным реставрировать и оживить настоящую Церковь во всей стране всего лишь с горсткой неустрашимых Добрых Людей. Между Гвибертом и Пьером пролегает столетие войн, массовых костров, разбитых надежд, систематических репрессий, доносов, пыток, вырванных признаний, страха, смертей в застенках, подпольных consolament и бегства. Но и через сто лет после Гвиберта, вера и обряды, когда Пьер проходил послушничество в Ломбардии, остались теми же. Подпольная Церковь, после периода неуверенности и упадка середины XIII века вновь воспряла духом и обрела уверенность истинной Церкви Божьей. Бланш де Роде из Тараскона так описывает последних Добрых Людей в 1308 году перед инквизитором Жоффре д'Абли:
 
«Однажды вечером, в час, когда люди обычно ужинают и ложатся спать, Раймон Отье, брат означенных еретиков, и Бон Гийом, внебрачный сын означенного Пьера Отье, привели означенных еретиков Пьера и Гийома Отье в мой дом и дом моего мужа, расположенный возле замка, и там они оставались приблизительно пятнадцать дней, и там они ели и пили… Гийом, мой муж, покупал им всю необходимую провизию, но на их деньги. Три дня в неделю они постились на хлебе и воде, а именно: в понедельник, среду и пятницу; в другие дни они ели хлеб, вино, рыбу, фрукты и овощи… Они не ели ни мяса, ни яиц, ни сыра… Они сами готовили себе, и у них были сковородки и миски, из которых никто другой больше не ел…»
 
Братья Отье, как и все их товарищи, так же скурпулезно уважали правила, как и Добрые Христиане конца XII века. Малейшее нарушение обетов, данных при крещении, давало доступ злу. Они ели из собственной посуды, чтобы избежать всякого соприкосновения с животным жиром, и соблюдали все ритуальные посты. Они проповедовали в домах друзей, где находили временное убежище, и не стоит сомневаться, что их проповеди были полностью основаны на Писании, согласно традиции Церкви; впрочем, кажется, некоторые вещи ускользали от понимания свидетельницы:
 
«На Гайа, жена Раймона Фабре, моя дочь Раймонда и я… мы слушали их проповеди и увещевания: они говорили много, но я почти ничего не помню, об апостолах и о Евангелии. А потом я им кланялась, встав на колени, трижды, и говорила: «Добрые Христиане, прошу благословения Божьего и Вашего». И они отвечали: «Пусть Бог Вас благословит и приведет Вас к счастливому концу!»
 
Гильельма Гарсен из Акса перед тем же Жоффре д'Абли и в том же 1308 году более подробно вспоминает проповеди совершенных:
 
«Эти еретики говорили, что Римская Церковь – это не Церковь, потому что она заперлась, и если кто туда ходит, то встречает только прах и тернии, и что она усохла. Они говорили, что они и есть истинная Церковь Божья, которая состоит из Добрых Мужчин и Добрых Женщин, как они. Они даже говорили, что никто, кроме них, не может спасать души, потому что они не причиняют вреда никому, не говорят и не делают никакого зла, в то время, как проповедники и минориты говорят и делают зло…»
 
Братья Отье не ограничивались проповедями против Церкви Римской. Гильельма Гарсен описывает на свой лад перед инквизитором, менее любопытным, чем  Жак Фурнье десять лет спустя, дуалистические теории Добрых Людей:
 
«Я слыхала, как означенные еретики говорили, что есть два бога, один добрый, а другой злой, и что благой Бог не дает ни зерна, ни цветения, и ответственен только за духов; что духи или души были созданы уже очень давно, и они выходят из человеческих тел, чтобы сразу же войти в тела других мужчин и женщин; они мне говорили, что я, может быть даже была королевой…»
 
Реестр инквизитора Жоффре д'Абли, который проводил допросы в высокогорном графстве Фуа людей из окружения Отье и даже членов их семьи, непосредственно перед поимкой последних Добрых Людей, передает нам главные и основные положения проповедей, общие для всех катарских доктрин, которые нам известны с конца XII века: полный дуализм, отрицающий то, что Бог несет хоть какую-то ответственность за создание и функционирование видимого мира и за воспроизводство жизни. Через десять лет, инквизитор Жак Фурнье, ведущий допросы в том же регионе, собирает более необычные показания. Жак Фурнье, который был епископом Памье перед тем, как стать Авиньонским папой под именем Бенедикта XII, и который был инквизитором своей епархии, систематически допросил, между 1318 и 1325 годами, население деревень графства Фуа и Сабартес, среди которых наиболее известны допросы людей из Монтайю. Дающие показания перед Жаком Фурнье в целом были более скромного происхождения, чем те, кого допрашивал Жоффре д'Абли в поисках братьев Отье. В течение десяти лет они не видели и не слушали совершенных, за исключением тех, кто совершил путешествие в Каталонию и встретили Белибаста в его изгнании. Они помнили, хорошо или плохо, отрывки проповедей того же Белибаста или Праде Тавернье. С другой стороны, инквизитор поощрял их, чтобы они говорили подробнее.
Если Жоффре д'Абли ограничивался тем, что ставил шаблонные вопросы, определяющие то, насколько дающий показания является катарским верующим, и что писцы терпеливо записывали надлежащими формулами, выработанными опытом прежних десятилетий и зафиксированные в Учебнике инквизитора, написанном Бернардом Ги, Жак Фурнье, епископ Памье, демонстрировал интерес по поводу мнения и верований этих странных христиан с гор, хотел знать больше и пытался записать эту информацию более обстоятельно. Изучая его тщательно составленный реестр, переведенный и отредактированный Жаном Дювернуа, словно углубляешься в мир, полный жизни, встречаешь сильные личности, в речах которых видна индивидуальность, и которые придают личное толкование постоянно повторяемым тезисам, квалифицируемым как катарские, и которые писари Инквизиции до того момента записывали немного автоматически.
Кроме того, мы видим, что последним совершенным, с которым встречались эти верующие-горцы, был Белибаст, человек из их среды, сын крестьянина из Корбьер, в короткий срок обученный Филиппом д'Алайраком, и не имевший большого личного призвания. Добрый Человек и его верующие представляют собой универсум, отличный от образа Фанжу-1204, и даже более позднего, зафиксированного в реестре Жоффре д'Абли в качестве взглядов образованной паствы Пьера Отье.
По свидетельству Пьера Маури, пастуха из Монтайю, Гийом Белибаст, «покойный еретик», проповедовал, что после физической смерти тела душу жжет огонь Сатаны, «чужого бога», и она пытается воплотиться как можно быстрее, чтобы не страдать больше от этого огня:
 
«Я слыхал, как Г.Белибаст говорил, что убивать каких-либо животных, кроме крыс, змей и им подобных, это грех, потому что в этих животных вселяются людские души…»
 
Кажется, что эта теория воплощения божественно-человеческой души в тела животных была специфической чертой «катаризма гор»: Пьер Отье говорил только о человеческих телах. Реестр Жака Фурнье доносит до нас, к примеру, размышления на эту тему Пьера Клерга, попа Монтайю. Об этом сообщает его любовница Беатрис де Планиссоль, на которую они произвели в свою время сильное впечатление:
 
«Еще он мне говорил, что Бог создал всех духов небесных. Эти духи согрешили грехом гордыни, желая сравниться с Богом, и по причине этого греха они пали с неба в пространство и на землю. Они живут, попадая в тела, которые встречают на пути, все равно какие, как получится, как в тела грубых животных, так и в тела людей. И эти духи, попав в тела грубых животных, все равно обладают разумом и сознанием, как и те, что попали в человеческие тела, разве что в телах грубых животных они не могут говорить. А то, что духи в телах грубых животных обладают разумом и сознанием, явствует из того, что они бегут от того, что им вредно, и ищут то, что им полезно. Вот почему убивать какое-либо грубое животное является таким же грехом, как и человека, ибо и в том, и в другом есть дух, обладающий разумом и сознанием…»
 
Пьер Клерг, человек более образованный, чем простой пастух, оригинальная, сильная личность, по-настоящему ни католик, ни катар, представляет здесь натуралистическую, донаучную рефлексию, основанную на опыте: животные наделены разумом, как и человек, и потому у них есть душа, хотя он не может этого полностью объяснить. Встречаемся ли мы здесь с отклонениями в катаризме, в отсутствие пастырей и служителей, приведшими к тому, что крестьянское население верующих стало рассуждать в категориях, чуждых средневековому христианству? Или же наоборот, антикатарские полемисты XIII века, по крайней мере, Петр Веронский, были правы, и из-за состояния источников, а также по причине сокрытия слишком компрометирующих тайн, только Белитбаст и круг его последних верующих-горцев выдает нам верования о возможности воплощения божественно-человеческой души в телах животных? А, возможно, Петр Веронский, как и жители Монтайю, просто исходили из одного источника, из древних общих «коллективно-бессознательных предрассудков», еще несущих следы язычества, которых образованные катары, как и образованные католики, остерегались, но которые яркими красками расцвечивали народное христианство.
Эта возможность воплощения души в телах животных фактически породила систему взглядов на творение и функционирование видимого мира, уже мало похожую на катаризм: здесь, скорее, можно говорить о «прагматическом дуализме». Как бы там ни было, остатки язычества на народный манер – даже интеллектуального, в случае Пьера Клерга – прекрасно соединялись с остатками катарского христианства и близким к атеизму натурализмом, о котором, к примеру, свидетельствуют показания Раймона Делейра, из Тиньяк, о чем его сосед Бернар Жоффре сообщил инквизитору в 1322 году:
 
«Он говорил, что у человека нет иной души, кроме как крови, и что после смерти от человека более не остается ничего;  
что у животных та же душа, что и у людей;
что Господь наш Иисус Христос был зачат вследствие соития мужчины и женщины, как это происходит с другими людьми;
что видимый мир – это и есть Бог, и нет иного Бога, кроме этого мира;
что ни месса, ни всё, что делается в храме, не имеет никакой ценности;
что нет ни ада, ни рая в другом мире;
что познавать женщин телесно не является грехом…»
 
Столь же удачные ответы и свидетельства мы наблюдаем у Гразиды Лизье, молодой крестьянки из Монтайю, у которой Жак Фурнье спрашивал, считает ли она, что совершает грех, предаваясь любви со священником – разумеется, Пейре Клергом – как до замужества, так и во время оного:
 
«Поскольку в то время это нам нравилось, мне и этому попу, то я не верила, и мне вовсе не казалось, что это грех. Но теперь, поскольку мне это уже не нравится, то если бы он познал меня телесно, у меня бы возникло чувство греха…  
- Считаете ли Вы, что подобное поведение не нравится Богу?
- У меня чистая совесть, и я не считала, что это может кого-то оскорбить, то, что я спала с этим священником, потому что нам ведь это нравилось, мне и ему… Конечно, всякий телесный союз между мужчиной и женщиной Богу не нравится, однако я не считаю, что люди (которые соединяются телесно) грешат, если это приносит им взаимное удовольствие.
- Верите ли Вы в ад и рай?
- Я не знаю. Я слыхала, что есть рай, и я в это верю. Мне также говорили, что есть ад, но я не верю в это, хотя и отрицать не могу. Я верю в то, что есть рай, потому что это хорошая вещь, как я слыхала, но я не очень верю в ад, потому  что это плохая вещь…
- Кто научил Вас этим заблуждениям?
- Никто, я сама додумалась.
- Учили ли Вы этому кого-либо другого?
- Нет, если меня никто не спрашивал…»
 
В этом оригинальном диалоге ответы Гразиды отдают провокацией. Однако, епископ-инквизитор покарал ее только тюремным заключением, откуда она очень скоро освободилась, сменив приговор на ношение креста. Естественно, она признала, что ее заявления были заблуждениями, и что она теперь верит, что есть ад, «где злые люди и злобные демоны будут наказуемы вечно». А кроме того, в другом показании, она предъявила Жаку Фурнье собственную интерпретацию творения:
 
«Те материальные вещи, которые являются хорошими и полезными для человека, созданы Богом, как, например, сами люди, животные, которых они едят или которые служат им для перевозок, как быки, козы, лошади, мулы, плоды земли и деревьев, которые они едят. Но я не верю, что Бог создал волков, мух, ящериц и другие вещи, вредные для людей. Я не верю, что Бог создал дьявола, потому что это очень плохое дело, а Бог не делает никаких плохих дел…»
 
Привкус язычества, укорененного как в здравом смысле, так и в предрассудках населения, христианизированного лишь поверхностно и в то же время интеллигентность, жажда жизни и юмор, - все это придает особую колористику жизни горцев, свидетельством которой является страх, охвативший Белибаста – как рассказывают – в тот день, когда сорока трижды пересекла его дорогу: дурной знак! дурной знак! Или знаменитая притча о подкове и лошади, которой последний окситанский Добрый Человек доказывал существование переселения душ и в тела животных: душа, обитавшая в теле лошади, после смерти последней вселяется в человека, который становится Добрым Христианином; а этот Добрый Христианин, попав на то самое место, где он, будучи лошадью, потерял подкову, вспомнил об этом вслух, и на глазах своего совершенного товарища стал искать подкову и нашел ее.
Мы, фактически, видим, что в универсуме реестров Жака Фурнье исповедуемый катаризм переходит из метафизического плана в план конкретики. Двойное творение переносится в этот мир. То есть, не всё visibilia et corruptibilia, не весь видимый мир, воспринимается как творение зла, но в этом видимом мире различают доброе и дурное творение.
Как Гразида Лизье из Монтайю, Бернард Франк, из Гулье в Викдессус, объясняет, что благой Бог создал все благие творения (ангелов, души, тела, небо, землю, воды, огонь, воздух, полезных животных), а злое божество ответственно за лягушек, демонов, мух и змей. К этому он добавляет:
 
«Но это во власти человека – встать на сторону благого Бога или злого божества. Если он встанет на сторону злого божества, оно будет ему помогать; если же он встанет на сторону благого Бога, Он будет ему помогать, хотя злое божество не может помогать так, как благой Бог…»  
 
Как Арнод Когуль из Лордата мог поверить, что Бог создал волка, который постоянно режет его овец и коров? Вредные животные явно происходят от демона: волки, крысы, змеи, мухи… Кстати, и Белибаст говорил, что божественная душа не может в них вселиться, потому убить их не является грехом. Ну, а полезные животные – овцы, коровы и рыба – являются, конечно, дарами неба. Божественные души могут вселиться в кое в кого из них, что, впрочем, не мешало катарским верующим убивать их, для того, чтобы есть. Таким образом, прагматический дуализм как таковой, породил метафизику, больше не принадлежавшую катаризму, даже умеренному, поскольку допускал, что Бог вмешивается в этот мир, чтобы заселить его благими творениями, соседствующими с творениями зла, и что человек может свободно выбирать, становиться ли ему на сторону добра или зла… Прагматический дуализм противопоставляет хороших и полезных животных, созданных Богом, - вредным и ядовитым, созданных дьяволом, в то время, как метафизический дуализм катарских трактатов все телесное творение относил к творениям зла и ограничивал божественную часть мира человеческими душами, заключенными в дьявольские одежды кожаные.
И если Гвиберт де Кастр, которому однажды дама Каваерс из Фанжу принесла в дар угрей, не ел мяса, так это вряд ли из-за того, что он боялся, что в этих теплокровных животных могла найти приют душа его бабушки, но просто чтобы избежать слишком возбуждающей пищи: всякая плоть, в том числе и видимая, была для него делом рук зла, как и все видимое. Потому ничего удивительного, что во времена Белибаста поп-анархист Пьер Клерг пылко сравнивал католических епископов с волками, а Братьев-Проповедников доминиканцев – с собаками; мы даже с некоторым злорадством, но без удивления, отмечаем, что Пьер де Нио, дворянин графа де Фуа из окружения братьев Отье, грубо назвал всех католических клириков (доминиканцев, францисканцев и священников вместе), по крайней мере, так рассказывают инквизитору, «мерзкими жирными гусеницами». Гусеницы были для него, без сомнения, творениями дьявола…
Однако и в XIII столетии катарские доктора без колебаний сравнивали Церковь Римскую с Церковью волков, по сравнению с малой отарой Христовой, которую составляли они сами. Катары, будучи в определенных моментах догматичными и формалистичными, представляя собой подвижную массу совершенных и верующих, и были просто мужчинами и женщинами определенного средневекового периода, когда религиозные концепции решительно обновлялись, когда сплетались между собой основы языческой и раннехристианской культур, где новые идеи «заражались» духом времени и, как всегда, брали на вооружение вечный народный здравый смысл. В сказках о волке и ягненке, как писали последние катары конца XIV столетия, никогда не видано было, чтобы овцы пожирали волков…
 
 
ОГОНЬ ТЕРЗАНИЙ
 
Велика должна была быть тоска, велико горе Пьера Отье в тюрьме «мур» в Тулузе. Бернард Ги не преминул дать ему понять, что маленькая Церковь, которую он пытался восстановить, практически уничтожена. Его сын Жак, его брат Гийом были сожжены, и эта судьба вскоре ожидала и его самого. Он не мог не понимать, что следует оставить всякую надежду, что даже Италия не представляет уже собой надежного убежища для совершенных, и что его маленькая группа, потерпевшая поражение, была последним шансом. Как он мог жить? Он знал, что его Церковь была Церковью Добрых Христиан, Церковью апостолов, которым Христос поверил миссию передавать послание и таинство Спасения до конца времен. Как можно представить себе, что эта Церковь может исчезнуть до того, как исполнит эту миссию? Что Слово Христово умолкнет еще до конца времен? Как вообразить, что последний совершенный умрет до того, как сможет передать Духа-Утешителя?
Конечно, ни в одном протоколе Инквизиции не сохранились внутренние диалоги Пьера Отье, но у нас остался отрывок Ритуала на окситан, сохранившегося в Дублине – позднего, по пасхальной таблице его можно датировать концом XIV века. Он содержит красноречивые пассажи о том, как катарская Церковь терпит преследования, которым ее подвергают. Эта рукопись, существование которой является единственным доказательством, что группы катаров еще жили тогда в окситаноязычных землях, - скорее всего, в Пьемонтских Альпах – пятьдесят лет спустя после исчезновения маленькой Церкви братьев Отье, определяют Церковь Божью, сравнивая ее с лживой Церковью – Церковью Римской: не только потому, что она придерживается всех заповедей Закона Жизни, но и потому, что она «терпит преследования и гонения и принимает мученичество во имя Христа».
Впрочем, цитата из Иоанна: «Если Меня гнали, будут гнать и вас» (Ио. 15, 20) постоянно присутствует в катарской литературе, начиная от Книги о двух началах, где есть глава, посвященная гонениям. Во все времена малая отара Господня была гонима, и трактат школы Джованни де Луджио посвящает два раздела сначала рассказу о мученичестве пророков, а потом Страстям Христовым из-за дел злого духа, вычитывая у святого Павла (Деян. 24, 14), что уже Церковь апостолов считали еретической: «Но в том признаюсь тебе, что по учению, которое они называют еретическим, я служу Богу».
Проповедь о Церкви Божьей, la Gleisa de Dio, в Дублинском Ритуале катаров излагает концепцию истинной христианской Церкви, определяемой по отношению к проблеме насилия, приводя доказательства из Евангелия о том, какие трудности испытывает в этом мире Церковь угнетенных и кротких, тех, которым Христос предписал подставлять другую щеку и отвечать Добром на зло. Vevos, yo vos trameto aiscom las fedas al mey dels lops («Вот, Я посылая вас как овец среди волков»), напоминает катарский автор, цитируя святого Матфея (10, 16). Наоборот, Церковь Римская не только не гонима, но ее боятся сильные мира сего, и она пытается установить свою власть над язычниками, евреями и иноземцами, и осуждает на смерть святую Церковь. Она, однако, не может полностью игнорировать Евангельское послание:
 
«Но вопреки всему этому, священники Церкви Римской не имеют ни стыда, ни совести, утверждая, что это они – овцы и агнцы Христовы; и они говорят, что Церковь  Христа, которую они преследуют, это Церковь волков. Но эта мысль отдает безумием, ибо во все времена волки преследовали и убивали овец. Но очевидно в наши дни мир перевернулся, и овцы взбесились, и стали кусать, преследовать и убивать волков, а волки стали терпеливы, и дают возможность овцам пожрать себя… Ведь ясно, что с начала мира волки преследовали и убивали овец, злые преследовали благих, а грешники преследовали святых…»  
 
И катарский автор еще цитирует Павла (2 Тим. 3, 12): Да и все, желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, будут гонимы». Новый Завет учит, что добрый Христианин должен страдать от преследований, а не «преследовать», настаивает он. Евангелие от Иоанна тоже говорит о временах, когда будут убивать верных Христу, думая, что тем самым служат Богу – но Он не требует от верных убивать: «О братья, не дивитесь, что мир вас ненавидит». (1 Ио. 3, 13). Этот мир – мир зла, а Церковь Римская, которая от мира сего, сама является Церковью зла. Преследования и насилие – это признак и проявление зла.
Святые Писания ясно дают понять, что Церковь Божья всегда будет гонима злом, что ученик Христа, жаждущий Добра, не может ответить на насилие иначе, кроме как кротостью и любовью. Как и евангельские общины, преследуемые Римом, не могли отвечать на огонь терзаний ничем, кроме кротости веры и уверенности в том, что они и есть истинная христианская Церковь, малая отара овец Христовых перед лицом доминирующей «злобной» Церкви, применяющей средства зла и, таким образом, совершающей зло.
В этом злобном мире злобная Церковь, la Gleisa malignant romana, «злобная Церковь Римская», изначально преследовала Церковь Божью, чтобы удержать божественные души в телесном рабстве ложью и насилием. Преследования порождены только духом зла, и не могут быть оправданы божественным позволением. Потому Бога в этом мире, где одно зло протиостоит другому, нет, потому что зло онтологически чуждо Богу, и отара овец Христовых не может отвечать насилием на насилие Церкви волков. Пьер Отье, в своей последней земной тюрьме, мог черпать из своего познания Евангелий и катарских книг определенную моральную поддержку и философское оправдание своих страданий. Но вряд ли это облегчало его тоску, когда он видел, как из этого мира исчезает Церковь Спасения. Может быть, он знал, что где-то, на границах Италии, еще жива христианская община, возможно, окситанского происхождения, в изгнании, которая оказалась способна и через пятдесят лет после его смерти разрабатывать литургические и теологические труды его Церкви?
Реестр Жака Фурнье хранит отголосок живого диалога между Пьером Отье и пастухом Пьером Маури, который выглядит таким образом:
 
«Пьер Отье, еретик, взял меня за руку и усадил рядом с собой… Он сказал мне тогда: «… И я скажу тебе причину, по которой нас называют еретиками: это потому, что мир нас ненавидит. И неудивительно, что мир нас ненавидит (1 Ио. 3, 13), ибо так же ненвидел он Господа Нашего, Которого он преследовал, как и апостолов Его. И нас ненавидят и преследуют по причине Закона Его, которого мы твердо придерживаемся. Ибо если кто желает добра и крепок в вере, враги, когда такие попадают им в руки, распинают их и побивают камнями, как они это делали с апостолами, когда те не желали отрекаться ни от одного слов своей веры, которо твердо держались. Ибо есть две Церкви: одна бежит и прощает, другая владеет и сдирает шкуру…». Я ответил ему: «Если вы следуете дорогой правды апостолов, почему же вы не проповедуете в храмах, как это делают священники?» Он мне ответил: «Потому что… Римская Церковь сожгла бы нас незамедлительно, ибо она смертельно нас ненавидит».
Я ответил: «Но почему же Церковь Римская так вас ненавидит?» Он ответил: «Потому что, если бы мы проповедовали публично, Церковь Римская потеряла бы всю свою паству; люди предпочли бы нашу веру их вере, ибо мы не говорим и не проповедуем ничего, кроме правды, а Церковь Римская говорит большую ложь…»  
 
Но как умереть в мире, веря в то, что правда должна победить, и зная, что ты – последний, исповедующий эту правду?
Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
credentes
Живет здесь
*****


Я люблю этот Форум!

   
Просмотреть Профиль »

Сообщений: 936
Re: Анн Бренон. Истинный образ катаризма
« Ответить #18 В: 03/31/09 в 18:28:03 »
Цитировать » Править

ХX
 
ЕВРОПА ЗАБЫВАЕТ О КАТАРИЗМЕ
 
Катаризм, выявившийся на территории практически всей Европы в эпоху Тысячелетия, хорошо различимый среди других неопределенных евангельских движений того времени, в течении двух столетий исчезал между Рейнскими землями и Болгарией, когда поднялась новая волна новаторских и диссидентских движений, доживших до эпохи великой Реформы. На северо-востоке Европы он пал первой жертвой зарождавшейся Инквизиции: Роббер ле Бугр и Конрад Марбургский не оставили после себя ни одного катара. В привилегированных зонах распространения, на территории европейского Средиземноморья его методически искореняли и вытесняли на восток: последние Добрые Люди из Окситании уходили принимать посвящение в Италию; последние итальянские совершенные уходили для этого в Боснию.
 
ОТ КУБЬЕР ДО ВИЛЛЕРУЖ: БЕЛИБАСТ
 
Реестр Инквизиции Жака Фурнье содержит длинные показания о жизни и карьере последнего известного окситанского совершенного, Гийома Белибаста, которого мы оставили в момент его бегства в Каталонию в обществе Филиппа д'Алайрака, в то время, как Жоффре д'Абли и Бернар Ги добились разгрома подпольной сети реконкисты и сожгли Жака, Гийома и Пьера Отье. Белибаст был одним из последних «новобранцев» этой группы, крещенный после короткого послушничества в Рабастен, непонятно под чьим руководством. Он отдался катарской Церкви и подполью, поскольку обязан был совершить покаяние за убийство пастуха во время драки. Если бы не это, то всё могло сложиться иначе. Гийом Белибаст был абсолютно не предрасположен к ремеслу совершенного. Родом из семьи богатых крестьян из Кубьер, на территории архиепископа Нарбоннского, он женился и только-только стал отцом семейства, когда его жизнь внезапно изменила свое течение.
В 1309 году он ушел вместе с Филиппом д'Алайраком в Каталонию, через Фенуийидес и Альберес, чтобы оказаться вне досягаемости Инквизиции Тулузы и Каркассона, в Тороэлья де Монгри. Филиппу все же пришла в голову не очень удачная идея вернуться в Доннезан, к верующим, которых там было еще множество. Его очень быстро схватили, когда он проходил через плато Саулт, и, вне всякого сомнения, сожгли. Белибаст же решил остаться в Каталонии, где он жил в мире десять лет как проповедник для горстки окситанских беженцев, совсем один, как в добре, так и в зле. Вначале своего изгнания он встретил совершенного высокого ранга, беглого диакона Ажене, умершего затем в Гранаделья, Раймона де Кастельно. Потом, после смерти последнего, он один исолнял функции доброго человека, живя трудом рук своих: он делал гребни для ткацких станков из рога и тростника; проповедуя и соблюдая ритуальные посты, обмениваясь поцелуями мира и принимая meliorament от нескольких добрых верующих родом из Монтайю – Пьера и Жана Маури, пастухов дальних перегонов скота, их дяди и тезки Пьера Маури, его сестры Гийометты Марти и двоих ее сыновей.
Все эти мирные годы Белибаст вел довольно странную жизнь: человек Божий без истинного призвания, плохо обученный проповедник без особого дарования, он жил в одном доме со спутницей, Раймондой Пикьер из Аксат, фиктивной супругой, чтобы избежать ловушек Инквизиции и ввести в заблуждение ее агентов. Однако она стала его настоящей любовницей, и когда она забеременела, он выдал ее замуж за Пьера Маури. Однако, осознавая свою роль Доброго христианина, он попросил Раймонда де Кастельно дать ему повторное утешение, потому что грехи обесценили его первое посвящение, совершенное Филиппом д'Алайраком, а потом, после смерти последнего, и после того, как он вновь впал в этот грех, он искал и надеялся встретить другого совершенного, чтобы жить вместе с ним согласно правилам, как socius. И особенно чтобы ему вновь уделили посвящение. Достоинство Доброго Христианина он сохранил до самого костра.
Фактически, его продал Инквизиции двойной агент, Арнод Сикре, надеявшийся также заслужить благосклонность церковных властей и получить назад семейное имущество, конфискованное после осуждения его матери, Себелии Бэйль, из Акса, сожженной за то, что она была преданной верующей из окружения Отье. Другой ее сын, Понс, впрочем, был посвящен около 1300 года Пьером и Гийомом Отье. С такими «бонусами» - сожженной матерью и совершенным братом, которых все знали – Арнод Сикре не побрезговал втереться в доверие узкого круга верующих из Монтайю – ведь по его выговору «из Монтайю» заметила его Гийометта Марти на рынке в Морелье. Он довел Белибаста до Тирвии, анклава графа де Фуа в каталонских землях, где того арестовали. Это произошло в 1321 году. Белибаста перевели в распоряжение инквизитора Памье, затем в «мур» Каркассона, и, наконец, поскольку его затребовал светский сеньор, архиепископ Нарбонны, его сожгли в Виллеруж-Терменез, в епископском замке. Тем временем Арнод Сикре быстро вернул с помощью Жака Фурнье имущество своей матери, доброй верующей Сибиллы Бэйль.
Сам Арнод Сикре, так же, как Пьер Маури и его брат Жан, двое пастухов дальних перегонов, арестованных немногим позже, чем Белибаст, рассказали Жаку Фурнье об этой маленькой эпопее последнего окситанского Доброго Человека. Пьер Маури, который, как видно, очень его любил, несмотря на то, что попался на удочку этого брака с Раймондой, жаловался, что тот не умел хорошо проповедовать. По сообщениям же Арнода Сикре, который каким-то образом унаследовал некоторые семейные катарские традиции, видно все же, что катаризм, исповедуемый Белибастом, был в целом хорошей пробы: он учился у братьев Отье, и оживляя свою память, завершал образование у Раймонда де Кастельно. Когда в Кастельбон его сковали вместе с предателем, то Добрый Человек оставил ему, как рассказывает сам Арнод Сикре, возвышенное моральное завещание:
 
«Если ты вернешься к лучшим чувствам и раскаешься во всем, что сделал против меня, то я приму тебя (сделаю совершенным), и потом мы вместе бросимся с вершины этой башни; и сразу же моя душа вместе с твоей поднимутся к Отцу Небесному…
Я не забочусь о том, что станется с моим телом, ибо в нем нет ничего от меня, оно принадлежит другому. Самому Отцу Небесному не нужно мое тело: Он не желает видеть его в Своем Царствии, ибо тело человека слишком зависит от князя мира сего, который его создал… От Отца Небесного нет ничего в этом видимом мире, кроме духов, которых дьявол некогда стянул с неба… Отец Небесный не производит ничего в этом мире – без него все наливается зерном, цветет, зачинает, рождается, производит зародыш…»  
 
Эта последняя проповедь Белибаста очень далека от того, что рассказывал о нем Жан Маури, свидетельствуя о его весьма фольклористическом дуализме. Это дает нам возможность счесть, что изложенное перед инквизитором является, скорее, отражением собственной внутренней культурной парадигмы дающего показания, чем реальности веры. Конечно же, Жан Маури, пастух, не сам это выдумал, а строил свои фольклоризованные концепции на учении Белибаста, которое т от ему иногда передавал. А вот Арнод Сикре, знакомый с катаризмом доносчик, рассказывает Жаку Фурнье о других, более удачных фразах и проповедях последнего Доброго Человека, свидетельствующих о его приятно вольнодумном и антиклерикальном стиле мышления, отмеченном интеллигентностью и юмором. Вынужденный играть в католика, чтобы избежать ловушек Инквизиции, он просит священника исповедовать умирающего Раймона де Кастельно, а потом, смеясь, рассказывает Арноду Сикре, как сам участвовал в погребальном шествии, а наутро не побоялся съесть облатку:
 
«Сам он, Гийом Белибаст, нес на похоронах кропильницу со святой водой, и обрызгивал ею людей, потому что, говорил он, не будет никакого вреда от трех-четырех капель воды, ведь намного больше попадает на человека во время путешествия, когда его застанет дождь на дороге... Я спросил тогда Белибаста, верил ли другой еретик, и верит ли он сам, что освященная облатка является телом Господним, и он ответил мне: «Можешь быть уверен, что нет, но надо ведь совсем не иметь аппетита, чтобы не попробовать эту вафельку!» И, говорил он, он ходит в храм, чтобы казаться католиком, а также потому, что в храме можно молиться Отцу Небесному точно так же, как и в любом другом месте…»  
 
Когда Белибаста продали Инквизиции, а архиепископ Нарбоннский сжег его в Виллеруж-Терменез в 1321 году, окситанский катаризм стал понемногу исчезать из документальных свидетельств. Теперь Инквизиция заинтересовалась другими диссидентами. В реестре приговоров Бернарда Ги, написанному чуть ранее реестра Жака Фурнье, в копии реестра допросов инквизитора Жана дю Пра, помогавшего Жаку Фурнье в Каркассоне, содержится последнее упоминание о катарских верующих в Лангедоке. Еще в 1325 году простая верующая, Гильельма Турнье, из Тараскона-на-Арьеже, осужденная на вечное заточение в «муре» Каркассона, юыла сожжена за то, что призналась в застенках, доверившись двойному агенту, что братья Отье и Белибаст были добрыми и святыми людьми, и что их вера ведет к Спасению…
Большинство последних верующих Каркассес и Тулузэн закончили свои дни в застенках «мура» Каркассона и Тулузы, а те, кто был родом из графства Фуа – в «муре», который Жак Фурнье построил в Аламанс, возле Памье. В 1328 году тело Арнода Морлян, ректора Пеннонтье и брата Санса Морлян, архидиакона кафедрального собора Каркассона, было осуждено на посмертное сожжение. На следующий год трех катарских верующих живьем сожгли в Каркассоне: это были Изарн Райнод из Альби, Гийом Серр из Каркассона, и Адам Бодет из Конкес.
 
ИТАЛИЯ, ДЖАКОМО БЕШ И ВАЛЬДЕНСЫ
 
Италия долгое время играла роль убежища, где укрывалась запрещенная в Окситании вера катаров, потому что так сложилась политическая и культурная структура этих земель, чрезвычайно затруднившая систематическую работу Инквизиции. Италия не стала жертвой крестового похода, завершившегося вначале вторжением, а потом полной заменой ее феодалов иностранной, подчиненной Риму сословной кастой. С другой стороны, никакая власть, ни светская, ни церковная, долгое время не оказывалась достаточно сильной – поскольку папа и император нейтрализовали друг друга – чтобы потревожить квази-независимость итальянских городов и их патрициата, оказывавшего существенную социальную поддержку итальянскому катаризму, как оказывала ее мелкая сельская знать катаризму окситанскому. К тому же, вскоре между патаренами и гиббелинами – сторонниками императора – установилось молчаливое согласие, позволившее и дальше защищать катаризм.
Поворот в ходе Истории произошел в 1266-1268 гг., в ходе интервенции и победы Карла Анжуйского, когда гвельфская партия одержала в Италии верх. Хотя в некоторых городах, где гиббелины остались у власти, как в Пизе, катары присутствовали и дальше, но в целом, под конец XIII века, итальянские Церкви были искоренены почти полностью, как и окситанские Церкви. На аренах Вероны, после розыскной операции в Сермионе, в 1278 году разом исчезли в огне общины Баньоло и Децензано, на таком же огромном, как в Монсегюре, костре. Восстановление папской власти, как и шаги, предпринятые против сторонников императора, были дополнены действиями и юрисдикцией Инквизиции, не зависящей ни от кого, кроме папы, а также нищенствующих орденов доминиканцев и францисканцев. Произошло несколько городских восстаний, подобных тем, что были в Каркассоне и Лиму: около 1300 года Парма и Болонья взбунтовались против Братьев-Проповедников и их костров. Но последние катары уже смешались с более молодыми диссидентскими движениями, рожденными из духовного обновления XIII века, в котором они, собственно, сами и участвовали. Под конец XIV века, в Чьерри, местный житель Джакомо Беш дал показания перед Инквизицией о том, как он искал апостольскую преемственность у катаров – и даже ходил учиться в Боснию – а потом у вальденсов. В Джавено в 1335 году, в Пиньероль и Турине в 1388-89 гг. обвиняемые отрицали перед Инквизицией Воплощение и реальное присутствие Тела Христова в евхаристии, а также верили в «огромного дракона, творца земли и господина мира»; некоторые говорили о consolament; кто-то придерживался смешанных верований о переселении душ, немедленном воскрешении тел и продвижением определенных сексуальных свобод.
Еще в 1412 году инквизитор Фра Джованни из Сузы вынес в Чьери приговор обвиняемым, которые явно выглядят как катары, и трое из которых были сожжены. Вне всякого сомнения, катаризм участвовал в этом последнем бурлении, где смешались старые и новые диссидентские религиозные пульсации конца Средневековья, вместе защищавшиеся от Инквизиции, и неотъемлемые уже от народного синкретизма, особенно на Севере Италии. В высокогорных долинах-убежищах альпийского Пьемонта, выходящих ущельями к Провансу и Дофинэ, в конце XIV века поселились вальденские общины. Они дожили до протестантской Реформации, в которую влились, однако, утратив свою идентичность. Именно среди их собраний религиозной литературы на окситанском языке был найден фрагмент катарского Ритуала, находящийся сейчас в Дублине, и датируемый 1375 годом. То, что катарские и вальденские беженцы жили в те времена в высокогорных долинах вместе, и вторые сохранили после исчезновения (естественного?) первых среди собственных книг проповедей евангельский катарский труд – это практически установленный факт. Однако, в вальденской теологии и экклезиологии, в том виде, как она предстает перед нами во время присоединения общин Альпийских Долин к Реформации в 1532 году, уже нельзя выделить ни одного специфически катарского тезиса.
 
БОСНИЯ И ТУРКИ
 
В Боснии, куда под конец XIV века патаренские жители Чьери ходили получать обучение и consolament, дуалистическое христианство было официальной религией до конца XV столетия, благодаря поддержке и вступлению в нее именитых людей: крупных феодальных семейств, близких к власти, и коммерсантов, тяготеющих к Рагузе. Сами боснийские баны (правители) были к ней благосклонны. Однако в конце XIV столетия они заметили приближение турецкой опасности: в 1393 году турки заняли Тырново, столицу Болгарии, и начали нападать на Сербию. Боснийские правители оказались перед выбором: примириться со Святым Престолом и опереться на поддержку венгерской армии, или, наоборот, вести переговоры с турками – стать католиками или мусульманами…  
Бан Стефан Фома в середине XV века избрал католический лагерь, обратился и получил крещение из рук кардинала. Против боснийских христиан были даже организованы некоторые репрессии; они были смещены со всех политически важных постов, а их имущество конфисковано. В 1460 году бан, ставший католиком, вынуждал их обратиться или ссылал в Герцеговину.
Однако венгерская армия ничего не могла сделать против турок, которые продвигались вперед. В 1439 году была оккупирована вся Сербия; в 1453 году пал Константинополь, каковое событие, с нашей точки зрения, означает конец Средневековья. Хотя сама Босния была завоевана только в 1463 году, было ясно, что репрессии, которым власти подвергли катарское население, не особенно побуждали последнее сопротивляться захватчикам.
Проблема в том, что когда Босния становилась мусульманской, не отмечено никаких религиозных репрессий против боснийских христиан. В то время, как православные в Сербии и Болгарии более или менее соблюдали свои уставы, боснийские катары без особых потрясений растворились в исламе. Хранили ли они подпольно свою веру, или в тайне своего сердца им было легче найти компромисс с этой религией, чем с католическими властями? У катаров и мусульман было много общего в теологическом плане, как минимум концепция о природе Христа и Страстях, а также некоторый общий вкус к простоте.
Эта интеграция в ислам, искренняя или рассчитанная, скорее всего, не была насильственной. Но все же она остается последней неразгаданной загадкой, загадкой этого благосклонного к катарскому христианству места, где это христианство развивалось на протяжении трехсот лет. В любом случае, боснийский опыт свидетельствует против обычных для современных историков утверждений, согласно которым катарская утопия не смогла бы долго продержаться, не скатившись к анархии, или не сделавшись, в свою очередь, репрессивной. В той же степени, сведения о том, что мирное сосуществование катаризма и ислама в Боснии тоже свидетельствуют, что политика репрессий не является ни необходимой, ни обязательной, ни единственно возможной.
Зарегистрирован

Make the world insecure place for those who violates human rights

"Это Бог дает Добру Своё бытие, и Он есть его причиной..."
Джованни дe Луджио
Книга о двух началах (около 1240 г.)
Страниц: 1 2  Ответить » Уведомлять » Послать тему » Печатать

« Предыдущая тема | Следующая тема »

Удел Могултая
YaBB © 2000-2001,
Xnull. All Rights Reserved.